Бабушка (фрагмент воспоминаний о войне) Текст научной статьи по специальности «Искусствоведение»
Похожие темы научных работ по искусствоведению , автор научной работы — Алексеева Елена Николаевна, Алексеев Алексей Валерьевич, Алексеев Владимир Валерьевич
Текст научной работы на тему «Бабушка (фрагмент воспоминаний о войне)»
Елена Николаевна Алексеева Алексей Валерьевич Алексеев Владимир Валерьевич Алексеев, к.и.н.
О тексте и его авторе
Наша мама, Елена Николаевна Алексеева (девичья фамилия Севал-кина), родилась 12 февраля 1933 г. в г. Калинине (ныне Тверь).
Её воспоминания написаны, когда она была уже пенсионеркой, в 1989 - 1992 гг. Писала она с чисто утилитарной целью: поправить здоровье, и для публикации эти тексты первоначально не предназначались. Сама она написала: «Володя настойчиво советует писать мемуары как средство от моих болячек. А может быть, действительно стоит оглянуться назад? Что я, кто я, где мне место и моя Вера? Начнем благосло-вясь».
Воспоминания охватывают всю ее жизнь. Детство в Калинине. Московский Полиграфический институт - редакционно-издательское отделение, где она училась, перевели в МГУ на факультет журналистики. Переезд в Ижевск в середине 1950-х гг. вместе с мужем, журналистом, тоже окончившим МГУ (Валерий Николаевич Алексеев - редактор «Удмуртской Правды» в 1973-1986 гг.). Работа в Удмуртском книжном издательстве; затем издательство «Удмуртия» - (перечислим несколько отредактированных ей книг: Воткинские были (Исторические очерки) 1759-1959. -И., 1959; Горбов М. Ижевские оружейники. - И., 1963; Коновалов М. Лицо со шрамом. - И., 1965). Затем - редакционно-издательский отдел в НИТИ «Прогресс».
Она рассказывает о родственниках, о муже, о детях, о встреченных на жизненном пути людях. Много размышляет.
Скончалась наша мама Елена Николаевна 1 9 сентября 2005 г.
БАБУШКА (Фрагмент воспоминаний о Войне)
В жизни нет человека, перед которым я преклонялась бы так, как перед моей бабушкой - Надеждой Федоровной Крупениковой. Она родилась в 1882 году, умерла 11 августа 1957 года, на 75-м году жизни, через пять дней после рождения моего сына Вовы. Мы с ним лежали в роддоме, и я ее не хоронила. Вообще, как это ни странно, всех умерших родных я, в основном, помню <только> живыми.
Бабушка была из крестьян, но уже цивилизованных - в девушках служила <в городе>, то ли горничной, то ли экономкой у барыни. У мужа была подмастерьем и тащила на себе всё: и хозяйство и четверых детей. Со своим Ваней никогда не ругалась, а если надо было что-то обсудить, делала она это незаметно для детей. Мужу осталась верная на всю жизнь. Его фотография в гробу висела у нее в изголовье кровати. Навещал он <её> во сне изредка, в основном перед бедой - болезнью, войной, смертью.
Деда моего - Ивана Георгиевича - я не помню, он умер в год моего рождения.
Он выбился в люди как ремесленник. Стал знаменитым на всю Тверь дамским портным, славился своим мастерством и умением обслужить клиентку. В помощницах у него была его жена Надежда Федоровна и мастерица Таня, которую они потом выдали замуж и приобрели ей комнатку в Ленинграде. С ней у детей бабушки были многолетние хорошие отношения.
Дед собирал книги, любил приобретать редкие вещи - по его средствам, конечно (в моей комнате висела картина итальянской школы «Иисус Христос» на бумаге, в простой деревянной раме: одно лицо в терновом венце и капли крови). Из вещей помню ещё фарфоровую зеленую вазу во французском стиле с девушками в декольтированных нарядах, сгребающими сено, трюмо с тумбочками под черное дерево, ковер ручной работы. Было у него и золото, но немного и дешевое.
В семье смутно говорили, что он повесился, будучи душевнобольным. Но лишь недавно узнала от родственников, как на самом деле было. Он купил у одного еврея 800 золотых червонцев, а тот донес на него в ЧК. Деда вызвали в ЧК и сказали, что если не отдаст золото, не жить ни ему, ни его семье. Золото он сдал. А потом повесился.
С бабушкой жили они полюбовно.
Оставшись одна с четырьмя детьми, не сдалась. Вела размеренный образ жизни. Утром и вечером выпивала одна или с очередной гостьей 23-х литровый самоварчик. Убиралась по дому, кормила кур или цыплят. Готовила обед (особенно вкусно супы - это признавали все). Вечером поливала огород, сметала пыль во дворе или сгребала снег. Открывала и закрывала ставни, что-нибудь перешивала. И в этот, почти автоматический ритм жизни, органически вписывались утренняя и вечерняя молитвы перед иконой с лампадкой, походы в церковь к заутрене, вечерне, чтение Ветхого или Нового Завета, письма детям. Грамоте она научилась при советской власти на курсах ликбеза. Умела расписываться и читать по складам, и меня научила, так что к первому классу я знала наизусть весь букварь, а в третьем классе читала «Воскресение» и другие вещи Льва Толстого. Читать-то она читала, но письма я писала под ее диктовку. Очень ей это нравилось.
Помню, делила лист на две колонки и в одной писала «За здравие», а в другой «За упокой» и перечисляла имена: Лидия, Евгения и т.д. Когда я была маленькой, брала меня в церковь, было там торжественно, светло от множества свечей тоненьких, но тесно. Пионеркой я уже туда не ходила, и она никогда не настаивала, а на мою антирелигиозную пропаганду отвечала спокойно: «Ты вот ходишь в кино, в театр, а я - в церковь». Никакого фанатизма, богопоклонения на людях не было у нее. Больше привычка. И никогда не навязывала ничего. Между тем, я и Библию (большие иллюстрированные листы) проштудировала наравне с Толстым, которого у нее было Полное собрание сочинений, оставшееся от преподавателя рабфака Якушева, убитого в ополчении в 1941 г. под Калинином.
Помню также, как частенько ходили с ней на кладбище к деду. Бабушка убирала могилу, ставила цветы. Потом это кладбище снесли, и долго еще мальчишки находили черепа и кости, остатки склепов.
Когда началась война, и немец подходил к Калинину, <бабушка> начала готовиться к эвакуации: выкопала яму в сарае для вещей, сшила заплечные мешки для себя, матери моей и меня, запасла мед, сухари и другие продукты. Но все произошло так внезапно, что бежали, ничего не спрятав. Утром, тепло еще было, в платьях ходили (октябрь), прибежала Настина мать (Настя - жена моего дяди Анатолия) и закричала: «Надежда Федоровна, немцы в город входят!»
Кстати, о войне. 22 июня, в воскресенье, мы с Настей и Шурой (Шура - дочь Надежды Федоровны) были в цирке, что гастролировал в городском саду на берегу Волги. Вышли с представления веселые, довольные и слышим: по радио (из черных репродукторов) передают речь Молотова. Ощущение было такое, будто день померк, хотя было так же солнечно. Шура пошла сразу в военкомат. Настю эвакуировали.
А у нас с девчонками - моими подружками Милкой и Люськой Ло-быниной - началась новая игра. Играли в беженцев и перебирались с куклами с одного крыльца в Студенческом переулке на другое.
И вот пришла пора «бежать» по-настоящему. Когда Настина мать закричала, бабушка сунула мне узелок с ложками и вилками из мельхиора и велела бросить в яму. Я бросила узелок, а Настина мать свой чемодан и, не дождавшись еще вещей, быстро закопала яму. Так спрятать ничего и не удалось. Надели на плечи мешки и «побежали» из города - пошли пешком. Все улицы были запружены идущим народом. Особенный поток был на Волжском мосту. Очень хорошо помню, что ехали по нему и грузовики, в одном был большой фикус. Они никого не подсаживали. Топали мы за 25 верст в деревню Жданово Горюшинского сельсовета (колхоз «Арка-тово»). Это была ее родина.
О том, какие это были годы, говорит сохраненная в семье справка, что мы - бабушка, мать и я - действительно проживали там с 13 октября по 24 декабря 1941 г. (Калинин был освобожден 16 декабря).
Что заставило бабушку бежать из дома? Как оказалось, многие тогда остались, немало оказалось и таких, которые еще до прихода немцев начали грабить склады, магазины, дома. У нас все вещи украли свои, калининские: пианино, ковер, шубу на лисьем меху, мебель. Потом бабушке удалось вернуть некоторые вещи с понятыми, по подсказке соседей. Так что же заставило ее бежать? Страх перед немцами? Чувство русского человека? Наверно, и то, и то. Но как только прослышала об изгнании немцев, «побежала» обратно домой, убедилась, что дом уцелел, вернулась за нами и начала в пустых комнатах, заваленных бумагами, налаживать жизнь.
В эвакуации есть было нечего, вещи из заплечных мешков быстро обменяли на еду, а потом просили под окнами корочку хлебца. Один день только помню сытный: в колхозе зарезали корову, в печке русской протопили кишки и напекли ржаных шанег с картошкой. Все это время и потом бабушка не падала духом, успевала смотреть за больной матерью и за мной. Удивительная душевная стойкость, чтобы выжить. Где-то добывала мерзлую картошку, заказала сделать жернов, чтобы молоть зерно. Под Ка-линином побило конный полк. Покупала конину. Весной 1942 г. стала сажать картофельные глазки.
Наладила, вроде бы, после войны производство вареного сахара и с матерью его продавала, за что ее преследовали милиционеры. Это считалось спекуляцией, а по нынешним временам - коммерцией.
Особенно запомнился один эпизод. Бабушка с санками отправилась к карелам за картошкой. Обменяла на тряпки мешок картошки и везла его домой. Догнал ее шофер на грузовике: «Давай, подвезу картошку-то. Цепляй за грузовик». Прицепил и дал газу. Она бежала за ним несколько километров. Потом он остановился и говорит: «Отвязывай, я пошутил!» Домой добралась, ни жива, ни мертва.
Жили, конечно, тяжело, но без стонов.
Двухэтажный дом не приносил прибыли. Все старые квартиранты платили по довоенному. Отец алиментов не присылал, бабушка каждый раз после его переезда на другую стройку разыскивала его, чтобы хоть как-то содержать меня. Да я, к тому же, оказалась не одна. Женя, дочь Надежды Федоровны, привезла своего сына Володю. А Настя привезла Ва-
лерика. Так и возилась бабушка с четырьмя иждивенцами, но, ни слова упрека.
Позднее завела кур и козу Зинку, которую я гоняла в стадо.
Двигалась бабушка очень быстро, я всегда еле за ней поспевала. Только года за два до смерти я вдруг стала ее обгонять.
Вот, вроде, и все. Написалось просто, но словами, видно, не передать ее повседневный героизм, душевную доброту и жизнелюбие.
На первую свою зарплату после практики на радио купила я ей большую коробку конфет. Но это, конечно, небольшая благодарность.
Ах, да! Как помогала учиться. Похвалой. Всем вечно рассказывала, какая я отличница, спортсменка, ходила на собрания в школу, заставила Женю взять меня к себе, когда из-за жилплощади не брали в Полиграфический, а позже, когда снимала койку в Левшинском, посылала каждый месяц по десять рублей, хотя у самой не хватало на жизнь.
Бабушка моя! Милая, дорогая, никого у меня в жизни не было, кроме тебя. Ты мне была и матерью, и отцом, и всем на свете. Низко тебе кланяюсь, помню и люблю тебя. И вижу в тебе Человека.
Женя напомнила мне в разговоре по телефону, что девичья фамилия бабушки была Былинкина. Тоже, очень русская, деревенская фамилия. И служила бабушка не в горничных, а была что-то вроде домоправительницы, экономки. Во всем ее облике, разговоре, была природная интеллигентность, порядочность. Я никогда не слышала, чтобы она кричала, ругалась, выражалась жаргонно, как это делаем зачастую мы. И это - неграмотный человек, только при Советской власти закончивший ликбез.
Вспоминаю, как бабушка берегла мою нравственность. Росла я в полной свободе, на улице, в компании более взрослых девочек и парней -гоняли мы допоздна. Тогда бабушка выходила на крыльцо и без всякого снисхождения звала: «Ленка-а-а, домой». Никогда не читала нотаций, но с гостями, при мне, рассказывала разные истории, которые приключаются с маленькими девочками. Это ненасильственно западало в голову и крепче держалось.
Из детей ближе всех ей была Женя. С ней они всегда что-то шили, перешивали, обсуждали мою одежку.
Самыми светлыми праздниками у нее были Пасха и Троица. На Пасху всегда пекла в кастрюлях куличи, красила луковой шелухой яйца, в Троицу развешивала в комнатах березовые ветки. На первом плане была природа, божественное не выпячивалось, хотя и молиться в церковь ходила, и просвирки приносила.
Любила бабушка цветы. Посадила во дворе золотой шар, пионы. Поливала раствором коровяка. Мы с ней всегда по вечерам поливали помидоры, морковку. Это потом у меня стало любовью к земле, одним из главных увлечений.