Владимир Британишский. КАРТОЧКИ ОТМЕНИЛИ

Перед самой войнойв Русском музее открылась выставкаЛевитана.Господи, сколько радостидает человекууменье читать!Я бегал от картины к картине,громко прочитывал вслухназвания:«Март»,«Владимирка»,«Над вечным покоем».Женщины ахали,старики сочувственно улыбались…До сих пормое любимое чтение —каталоги картин.Я читаю, как читают стихи:«Март»,«Владимирка»,«Над вечным покоем»…

СТАРАЯ ФОТОГРАФИЯ

Вот в парке, в пригороде Петрограда,сидит отец мой, оседлав скамью.Рисует. Взглядом устремлен в своюнатуру. Сзади - то ли балюстрада,то ли ограда; может быть, фрагментдворцовой галереи. Он - студент.Пожалуй, в Академии Художеств.(лет двадцать есть уже ему). А может,еще у Штиглица. Он в пиджакерасстегнутом. Огромные карманы.А рукава немного коротки…С мольбертом ходят только старики.Этюдник носят только шарлатаны.Бумаги лист. Кусок угля в руке.Лист на картоне, а под ним - поленоберезовое (ну и здоровенно!откуда оно только здесь взялось?).Стволы двух-трех деревьев: не берез,а сосен: как классичные колонны.И не мешает город отдаленныйсосредоточиться. И первый штрихвот-вот, ликующий, как первый стих,вскипит - нетерпеливо, торопливо,от жажды высказаться, от наплывачувств, от желанья видеть на листето, что в уме уже давно готово,хотя в натуре ничего такогоили подобного по красотеи не было совсем…

Спеши, отец!Жизнь коротка: начало и конец,а середины почему-то нету.Пребудет вечно мир, который вне,но то, что в нас, внутри, в тебе, во мне,кто, кроме нас, поведать может свету?

МАМИНА МЕБЕЛЬ

В комнате до войны было почти что пусто,две неказистых кровати, простой обеденный стол,дощатый шкаф платяной, а в стенном шкафу быликниги отца, исключительно по искусству,а обстановка отсутствовала: абы какая.И только мамина мебель, два кресла, диван и столикрезные деревянные розы, крашенные желтоватой эмалью,обивка - светло-зеленый репс, кажется, так называласьэта материя, что постепенно блекла и выцветала,да, только мамина мебель, убогая мамина радость,только она убеждала, что комната эта - жилая,что это не просто площадь и кубатура.

В комнате после войны совсем ничего не осталось,только мамина мебель, два кресла, диван и столик,резные деревянные розы, безвкусные, как романсы,которые мама пела когда-то и я их, конечно, помню,что же еще мне помнить, если не это?

В комнате после смерти отца и материстояла мамина мебель, два кресла, диван и столик,мой брат сменял эту комнату, съезжаясь с женой,а мебель куда они дели? конечно, продали,продали за бесценок старую рухлядь.В комнате… Нет, не в комнате - нет уже этой комнаты -а в интерьере души моей - в душу мою не лезьте!нет ничего в душе моей, нечего взять вам,и не ломитесь в нее понапрасну, не ломайте двери! -там, в интерьере души моей - лишь виденье,лишь призрак маминой мебели, два кресла, диван и столик,обивка совсем разлезлась, эмаль облупилась,виденье колеблется, зыблется, не исчезает…

В годы войнывыяснилось, как велика Россия.Между Тюменью и Омском,вдоль железной дорогии даже далеко в стороне от нее,через каждые 10—12 километровстояли деревни,в избах топились печи,люди пускали погреться,пожить.

Земного было мало: три избенки,стоявших сиротливо на отлете,да три ограды, снегом заметенных;корова в стайке; у соседки Груни —еще овца; в избе — коптилка, сумрак,угрюмые сутулые фигурылюдей; а если вглядываться в мрак,напротив — тополь, мощный великан,он здесь — единственная вертикаль(его потом сломает летом буря).

Зато чего хватало — это неба:над плоскостью земли, прикрытой снегом,оно росло гигантски, непомерно,земля была лишь крохотным довескомк буханке неба, — странное сравненье,понятное, но небом не наешься.А может быть, наешься? Может быть,жить будешь небом, небом будешь сыт?Фантазия? Фантастика? Прорывиз времени войны во времена,когда другое время — невойна,когда другие подрастут, и хлебомих не корми — Ефремовым и Лемом?А может быть.

Первая послевоенная осеньбыла невероятно щедрой:я увозил с Ураланесколько ярких кусков яшмы,а в Москве, в промежутке между поездами,я увидел кремлевские звездыи врубелевского Демона;на вокзалемайор, возвращавшийся из Средней Азии,вдруг угостил меня целой гроздьюсинего винограда;наконец, в Ленинградебыл парад кораблей на Неве и салют надЗимним дворцоми волшебный стеклянный шар, хранящий внутришвейцарское озерои добрую душу бабушки, умершей в блокаду.

По молодости нам казалось,что это весна, а не оттепель.Появилась «Весна в ЛЭТИ»и следом волна студенческих спектаклей.В конце 1955 года —вечер студенческой поэзиив Политехническом институте.Больше тысячи студентов три часа слушали нас;читали человек тридцать.1956 год. Эйфория. Захлеб.Сразу после XX съезда,в апреле — конференция молодых.На заключительном вечерея прочитал пять или шесть стихотворений.Бурное одобрение половины залаи столь же бурное негодование другой.Мнение этой другой половиныдолго преследовало меня,на первую книгу «Поиски» (1958)«Ленинградская правда» отозвалась статьей:«Снимите с пьедестала!»Значит, был и пьедестал.Пьедесталом было время,приподымавшее, возносившее.Пьедесталом было внимание и доверие сверстников.И некоторых старших:рукопись книги поддержали Вера Федоровна Панова,Вадим Шефнер. Старшие…Нравственное влияние Глеба Семенова, Учителя.Но и — Давид Яковлевич Дар.Для ленинградской литературной молодежион был тем же,что Сократ для афинского юношества:учил самостоятельно мыслить, быть собой.Расти помогала среда.Мои товарищи по Горному институту — горняки:Агеев, Городницкий, Тарутин.Горбовский, который стал ходить в наше ЛИТО.Рейн и Бобышев из Технологического.Володя Уфлянд.Лев Мочалов, полутоварищ-полунаставник,его поэтическая манера пятидесятых годовсовпадала с моими собственнымиинтонационными и ритмическими поисками…Четыре года я жил и работал в Сибири,в Ленинград приезжал и прилетал в командировку илив отпуск.С лета шестидесятого года прописан в Москве…

ЖИЗНЕННЫЙ ОПЫТ

Молодой паренек,помощник механикамаленького речного трамвая,совершающего регулярные пассажирские рейсы поВислеот города Цехоцинек до города Торунь,узнав, что имеет делос человеком, который виделОбь, Иртыш, Енисей, Лену и Колыму,тут же сбегал в буфет и вернулся с двумя бутылкаминемецкого пивас красивым названием, что-то вроде «Ризенгебиргер»,—кажется, так называются горы в Южной Германии,говорят, необыкновенно живописные, но я там никогдане бывали пиво с таким названием пробовал тоже впервые.

ИЗ СТАРОЙ ЗАПИСНОЙ КНИЖКИ

«Монпансье кондитерской фабрики Пирогова в Казани,угол Вознесенской и Университетской улицсобственный дом,торговля таганрогскими, персидскими и колониальнымитоварами,склад картофельной патоки и оберточной бумаги».

Эту надпись я перенес в записную книжкус большой, слегка заржавевшей железной коробкитысяча девятьсот (дальше было неразборчиво) года,стоявшей в сенях, как войдешь (мы зашли напитьсяводы),в избе, в удмуртской деревне на старом торговом тракте,в год полета Гагарина, которого фотографию,вырезанную из газеты, шофер наш Миша,любитель лихой езды («…И какой же русский. »),возил в кармане вместе с правами, мечтая когда-нибудьувидеть Гагарина лично, но эта его мечта,я полагаю, так и не осуществилась.

Молния ударяетв отдельно стоящие деревья.Но иногда —в деревянные церкви.Ранней весной1965 годав Архангельской области,совершив очередную посадкув стороне от населенных пунктов,мы любовалисьделом человеческих рук.Когда мы вернулись через две неделидля контрольных определенийгравитационного поля Земли(о котором никто не знает,что это такое),мы увидели вместо церквиобгорелый труп.

Греки считали громовержцемЗевса,архангельские крестьяне —Илью Пророка.Но когда эту церковь,эту наивную юную девушку,которая протягивала руки к солнцу,убило молнией,это не могли быть ни Илья, ни Зевс —только безголовая электрическая утробакосмоса.

Какая акустика в космосе!Крикнешь однажды —а пространство звучит и звучитвечно.

В кинотеатре “Титан”шел довоенный фильм.Актер, популярный перед войной,пел довоенную песнюо златых горах и реках, полных вина.Кто-то ворвался в зали крикнул:- Карточки отменили!Сеанс прекратился.Зажегся свет.Зрители выбежали на улицу.

Война, наконец, окончилась.

Об авторе: ВЛАДИМИР БРИТАНИШСКИЙ

Поэт, прозаик, литературовед, переводчик. Родился в Ленинграде. В годы войны жил и учился в эвакуации. В 1946-1948 гг. занимался в студии Глеба Семенова в Ленинградском Дворце пионеров. В 1954-1956 гг. был участником литературного объединения Горного института (руководитель Глеб Семёнов). Окончил Ленинградский горный институт, работал как геофизик в Западной Сибири и на Полярном Урале. С 1960 г. жил в Москве. Член Союза писателей СССР (1961), Русского Пен-Центра с 1997 г.Лауреат нескольких польских литературных премий, премии Союза писателей Москвы «Венец» (2001, вместе с Натальей Астафьевой). Награждён нагрудным знаком «За заслуги перед польской культурой» (1999), Офицерским крестом Ордена Заслуг перед Республикой Польша (1999), Командорским крестом Ордена заслуг перед Республикой Польша (2014).Произведения В. Британишского переведены на немецкий, польский, французский, английский языки.скачать dle 12.1