Жизни и творчество Василия Шукшина

Крестьянская православная культура в жизни и творчестве Василия Шукшина

Доклад на кон­фе­рен­ции «Пра­во­сла­вие в твор­че­стве Васи­лия Шук­шина». Бар­наул, 25 июля 2003 г.

Очень трудно, говоря о Шук­шине (в рам­ках заяв­лен­ной темы кон­фе­рен­ции), «в лоб» опе­ри­ро­вать хре­сто­ма­тий­ными поня­ти­ями Вера, Цер­ковь. Не рис­куем ли мы быть объ­ек­тивно непо­ня­тыми как со сто­роны самой Церкви, так и ее про­тив­ни­ков? Цер­ко­вью за то, что он не был при­людно воцер­ко­в­лен­ным чело­ве­ком, строго сле­ду­ю­щим кано­нам цер­ков­ных служб и постов… А неве­ру­ю­щие навер­няка ска­жут: «Вот еще из одного делают свя­того! Почи­тайте-ка лучше его рас­сказ «Верую» про неве­ру­ю­щего попа!» Чтобы не вда­ваться в спор между этими двумя сто­ро­нами, лучше обра­титься к самому писа­телю, актеру и режис­серу, находя в его твор­че­стве и био­гра­фии стра­ницы, кадры и факты по затро­ну­той нами теме.

Кажется, у боль­шин­ства рус­ских людей глу­боко в душе лежит и в то же время про­сто с языка сры­ва­ется: «Он свой, он наш!» Это и так ясно. И мне ясно, и вся­кому-любому, кто с радо­стью берет любой том Шук­шина или смот­рит любой фильм с его уча­стием или им постав­лен­ный. Это — так душа ска­жет. Сходу. Но вот «по уму»… Тут уж, поверьте, про­стая бабушка ско­рее объ­яс­нит и проще. С ходу — нет, потому, что, трудно под­да­ва­ясь раци­о­наль­ному, умствен­ному объ­яс­не­нию, — в чем заклю­ча­ется пра­во­сла­вие в твор­че­стве В.Шукшина, — серд­цем мы сразу при­ни­маем и недо­уменно вос­кли­цаем, глядя на непо­бе­ди­мого скеп­тика: «Да как же иначе?! Да он же… да вы что?!» А скеп­тик все так же при­щу­рив глаза, с ухмыл­кой будет гля­деть на нас: «Ну-ну… и где же у него Бог, у ком­му­ни­ста? Что он, в цер­ковь ходил?»

Так с чего же нач­нем, братцы? С чего? — а от печки и нач­нем, с тех самых печек и лаво­чек. Что-то же и у нас есть уни­вер­саль­ное: и для ума и для сердца? Есть, слава Богу, уме­стив­шее ирра­ци­о­наль­ное в раци­о­наль­ном — Далев сло­варь. «Кре­стья­нин (по Вла­ди­миру Далю) — Кре­ще­ный чело­век, мужик, зем­ле­па­шец, зем­ле­де­лец». Говоря о Шук­шине, мы не раз еще вспом­ним все эти далев­ские опре­де­ле­ния. Вспом­ним и по «Калине крас­ной». И по сце­на­рию и по фильму. Вспом­ним, потому как, несмотря на всю раз­ницу поло­же­ния вора-реци­ди­ви­ста Егора Про­ку­дина и самого Шук­шина, в герое внут­ренне очень много лич­ного от Шук­шина-писа­теля и еще больше от режис­сера и актера:

«Егор все шел. Увя­зал сапо­гами в мяг­кой земле и шел.

- У него даже походка-то какая стала. — с вос­хи­ще­нием ска­зал Губо­шлеп. — Трудовая.

- Про­ле­та­риат, — про­мол­вил глу­по­ва­тый Бульдя.

- Кре­стья­нин, какой пролетариат…»

(Так в кино­по­ве­сти. Только, пом­нится мне, замечу в скоб­ках, что в фильме ска­зано про походку «мужиц­кая», и что эти уточ­не­ния Шук­шина-режис­сера перед Шук­ши­ным-писа­те­лем только еще раз объ­емно, по-далев­ски, рас­кроет еди­ную, нераз­рыв­ную связь поня­тий слов крестьянин-христианин-мужик-землепашец).

Для скеп­ти­ков о теме «Шук­шин и пра­во­сла­вие…» можно гово­рить и фор­мально, анкетно: верил-не верил, ходил в храм или нет. Можно. Если так, то — был кре­щен. Веро­ис­по­ве­да­ния пра­во­слав­ного (а какое же может быть еще у рус­ского кре­стья­нина?) Когда в 1956 году роди­лись пле­мян­ники, дети Ната­льи Мака­ровны, Надя и Сережа Зино­вьевы, он был им крест­ным. Кре­стил их в Бий­ской пра­во­слав­ной церкви втайне от их отца, Алек­сандра Зино­вьева, кото­рого очень любил. Потому, верно и берег его, боялся навре­дить по службе.

К вопросу о вере. В 1961 году после смерти Алек­сандра он напи­сал своей сестре Ната­лье такие слова: «..я не верю ни во что — и верю во все. Верю в народ… Я хочу, чтобы меня похо­ро­нили… по-рус­ски, с отпе­ва­нием, с при­чи­та­ни­ями…» Да, в этом «..я не верю ни во что — и верю во все» слышно язы­че­ство, и это для любого рус­ского, тем более дере­вен­ского маль­чишки неосо­знанно-есте­ственно. Жизнь кре­стьян­ского маль­чика в Срост­ках, это — Катунь, согра, костры на ост­ро­вах, ноч­ное. Это и есть то язы­че­ство, кото­рое каж­дый во мла­ден­че­стве про­хо­дит, как про­шло его во мла­ден­че­стве чело­ве­че­ское обще­ство. Но еще тогда, загля­ды­вая в неиз­вест­ный конец жизни, он уже осо­знанно желает, «чтобы меня похо­ро­нили… по-рус­ски, с отпе­ва­нием, с при­чи­та­ни­ями…» Конечно, кому-то вспом­нится есенинское:

И за все те грехи мои тяжкие И неве­рие в Благодать, Поло­жите меня в рус­ской рубашке Под ико­нами умирать.

Нет в этом ника­кой натяжки. Да, Шук­шин любил Есе­нина. И неслу­чайно в рас­сказе с самым, пожа­луй, акту­аль­ным для нашей темы назва­нием «Верую!» (1970) поп (именно «попом» назо­вет вся­кий, полу­осуж­дая, но больше любя, этого героя) с боль­ной душой пла­чет от есе­нин­ской песни. Да при этом про­из­но­сит слова, кото­рые не вся­кий в быту ска­жет, постес­ня­ется. Для этого душу надо иметь чистую и широ­кую, да не бояться пока­я­ния, ибо рядом сидит такой же чело­век с боль­ною душой: «Милый, милый. Любил кре­стья­нина. Жалел! Милый. А я тебя люблю». За что же скеп­тик осу­дит этого попа? За широту рус­ской души, кото­рую по выра­же­нию Досто­ев­ского «можно немного сузить»? Нет, пожа­луй, не сужа­ется она до объ­ема вме­ща­е­мого в ста­кан. Нет!-говорит своим рас­ска­зом Шук­шин, мы такие: и попы и при­хо­дя­щие к ним по-про­стому, смутно тос­ку­ю­щие мужики. Мы — рус­ские, нам верить — так во все сразу, что есть в жизни, во все на свете.

Вопрос обра­ще­ния к вере чело­века, раньше не про­яв­ляв­шего к рели­гии ника­кого инте­реса — в рас­сказе 1972 года «Гена Прой­ди­свет». Инте­ресно, что сна­чала Шук­шин назвал его «Анти­христ 666». В нем напря­мую ста­вятся вопросы веры и неве­рия. Кон­фликт между Геной, бро­сив­шим инсти­тут и из-за неспо­кой­ного, неужив­чи­вого харак­тера нигде надолго не задер­жав­ше­гося, и его дядей Гри­шей, «ново­об­ра­щен­цем», воз­ни­кает из про­стого жела­ния Гены ули­чить дядю, рас­ко­лоть его. Жизнь дядя пони­мает про­сто: «вся жизнь свыше запи­сы­ва­ется на пленку как в кино, а после смерти про­кру­чи­ва­ется». Из его уст зву­чит глав­ная, пожа­луй, мысль рас­сказа: зачем искать под­твер­жде­ний чуду — они про­сто на ого­роде, где все рас­тет из земли. Разве это не чудо? И чело­век тоже — из нее вышел, в нее и уйдет. Неиз­беж­ная при непо­ни­ма­нии Гены драка до крови с дядей Гри­шей, как борьба веры с не столько воин­ствен­ным, сколько неве­же­ствен­ным неве­рием при­ми­ря­ется самой жиз­нью: Нюра, круп­ная, здо­ро­вая и очень доб­рая дочь дяди Гриши по-род­ствен­ному раз­ни­мает, раз­во­дит их по углам, умы­вает и ста­вит на стол миро­вую бутылку, а сама идет доить корову. Груст­ная народ­ная песня осту­жает спор­щи­ков, и Гена задум­чиво смот­рит, наблю­дая за еще одним обы­ден­ным чудом: корова дает молоко. Он, совсем успо­ко­ив­шись, отка­зы­ва­ется от водки и решает: «Лучше я стихи напишу. Про корову».

Еще к вопросу о вере, — выска­зан­ное Шук­ши­ным и доку­мен­тально засви­де­тель­ство­ван­ное в пись­мах 1969 года к Васи­лию Белову, каса­ю­щихся темы очень болез­нен­ной для рус­ского чело­века вообще, а твор­че­ского в осо­бен­но­сти. Тема серьез­ная, потому нет в сло­вах Шук­шина ника­кого иро­нич­ного оттенка, наобо­рот, упо­мя­нут един­ствен­ный надеж­ный спо­соб, даю­щий воз­мож­ность пре­одо­леть напасть: «А пить бро­сил. Побо­жился. Не надо…», и еще «Давай, как встре­тимся, покля­немся на иконе из тво­его дома: я брошу курить, а ты пить». Крепче, видимо, силы, как от отчей иконы, не нашлось. И это у писа­теля, у кото­рого такой сло­вар­ный запас! А слова нашлись лишь эти, един­ственно убедительные.