Александр Петришин, эвен, 26 лет

Численность эвенов в Магаданской области — 2 635 человек

Мой род — доойда и уелкын, это особая дуальная родовая система, две фамилии в одном племени, что довольно редко для эвенов. До 60-х годов прошлого века мое племя кочевало в тайге. Говорят, они шли из Хабаровского края в сторону Чукотки, мои предки не хотели нигде появляться, избегали властей потому, что знали, что их детей заберут в интернаты, а оленей отнимут. Так и случилось, когда их выдал геолог, с которым они обменивались продуктами: детей отправили в интернаты, а поголовье в несколько тысяч оленей передали совхозу.

Мама была из того поколения, которое росло вдали от родных мест и родной культуры, но, видимо, что-то тянуло ее назад и она, в конце концов, сбежала в тайгу. Ей оставался всего один год обучения, чтобы стать врачом, но она познакомилась с моим отцом и вместе с ним ушла жить в лес. В тайге отец охотился - добывал пушнину, а мама занялась выделкой мехов и воспитанием детей.

До пяти лет я жил в тайге с оленями, мы много кочевали с оленеводческой бригадой. Жили в юртах, ярангах, палатках, пока отец не построил нам дом в 650 километрах от ближайшего поселка. На первый взгляд кажется, что яранга или юрта - это такое нецивилизованное помещение, на самом деле при кочевом образе жизни и при температуре минус 50 - это оптимальное решение, в них всегда очень тепло и комфортно, не зря наши предки так веками жили.

О той жизни я помню многое. Помню стада оленей, тайгу, помню, как отец брал меня в свои походы. Мы пили воду из ручья, настолько там все было чистое и девственное. Помню, как кочевали. Переезд с одного стойбища на другое - очень сложный процесс, занимавший несколько дней. Маленьких детей сажали в пену - это такие большие сани из железа. Нам давали печенье, конфеты, сгущенку, чтобы мы спокойно себя вели, пока взрослые собираются; туда же, в пену, складывали пожитки, а потом вездеходом или бульдозером везли до стойбища.

О своей национальности я начал задумываться лет в десять, когда уехал к бабушке по отцовской линии на Кавказ. Я встретился там с южными народностями: с кабардинцами, балкарцами, чеченцами, услышал, как они разговаривают на своих языках, узнал об их культуре и стал задумываться над тем, кто я такой.

Потом вернулся в Магаданскую область, смотрел, общался с родственниками, изучал их, сравнивал с кавказскими национальностями. Лет в 16 пытался восполнить свои знания в культуре и традициях. Я был уже достаточно взрослым, чтобы объективно смотреть на то, что происходит вокруг. Замечал, что ребята коренных национальностей сгруппированы в определенных домах, что у большинства из них низкий социальный статус: ведь их родители провели полжизни в лесу, они были малообразованными и не имели возможности устроиться на нормальную работу. Все, на что они могли рассчитывать, - это сезонная малооплачиваемая работа. Кто-то и вовсе не справлялся с новой жизнью, не мог адаптироваться и потихоньку спивался.

Со стороны остальных жителей, да и со стороны властей небольших поселков возникло пренебрежительное отношение к коренным. На них вешают ярлыки, считают глупцами и пьяницами, и полиция этим пользуется. Нет ничего проще, чем повесить какое-нибудь преступление на коренного: он же неграмотный, - избил его и заставил подписать протокол, который тот даже не поймет. У меня такой случай с дядей был. Его забрали в милицию, где избивали двое суток, пытаясь обвинить его в угоне машины. Ему потом месяц пришлось отлеживаться дома.

А спустя несколько лет он пропал. Вышел из дома, чтобы пройти 150 километров до другого поселения. Кажется большим расстоянием, но для него это было примерно как для нас в магазин сходить. Когда же моя мать пошла заявление писать, чтобы вертолет на поиски отправили, ей сказали, что только через три дня, якобы им нечем его заправлять. А когда у какого-то начальника местного ЖКХ детишки уходили кататься на лыжах и не приходили к нужному месту вовремя, то они поисковые работы начинали уже спустя пару часов.

«Я не понимал, почему так, почему в лесу коренные живут хорошо, к ним все за помощью обращаются, а в поселке все наоборот. Почему они отдельно живут, почему не общаются, не рассказывают о своих проблемах?»

Строительство чума в тундре, 1960-е годы

Постепенно я начал этим заниматься, представлял коренных в университете, ездил на форум по проблемам КМНС [коренных малочисленных народов Севера]. Там я увидел 150 человек со всей России и узнал, что у всех коренных примерно одинаковые проблемы, меняется лишь степень запущенности в зависимости от региона.

До сих пор есть коренные, которые не знают русского языка и ведут таежный образ жизни. Вот моему прадеду 95, он говорит только по-эвенски и лишь недавно переселился в поселок. До 90-х он занимался оленеводством, а потом жил охотой и рыбалкой и, если бы не проблемы со здоровьем у жены, то навряд ли бы переехал. До сих пор он живет той жизнью, что и раньше, даже в поселке занимается тем, что расставляет ловушки для зайцев. Вот выйдет погулять, проследит, где тропы, и расставит петли. Потом неделю ходит, смотрит, попался ли кто.

Мне и самому без леса никак. Каждый год хотя бы раз нужно выбраться на природу половить рыбу. Неважно, что с ней будет потом. Ее можно раздать, отпустить или приготовить, тут главное просто приехать и порыбачить. Просто есть у тебя такой навык, заводские настройки, и если ты не будешь этим заниматься, то будешь некомфортно чувствовать себя.

У нас нет бога, но мы верим в духов, в дух огня, дух воды. Один из самых популярных обрядов - это кормление духов. Когда ты приходишь на речку, то нужно обязательно бросить немного еды в воду, тогда дух воды будет благосклонен к тебе, а когда приходишь в лес, то должен зажечь костер и покормить дух огня. Это часть нашего мировоззрения, мы видим человека в единстве со всей природной системой, он не над ней, не под ней, он часть ее, он должен не только брать, но и отдавать.

Мы также верим в духов наших предков, в то, что в детях до трех лет присутствует дух умершего родственника и все его какие-то черты и особенности проявляются в поведении ребенка. После трех лет дух никуда не уходит, конечно, просто в новых условиях и с новым воспитанием в ребенке вырастает новая личность.

Марьяна Камакалан, корячка, 31 год

Численность коряков в России — 7 953 человек

Численность коряков в Магаданской области — 900 человек

Моя фамилия состоит из двух слов: «камак» и «калан». «Камак» в переводе на русский «мамонт» - так звали моего дедушку, а «калан» - это морская выдра, русские почему-то решили продлить его имя и получилась такая фамилия. Я родилась в селе Чайбуха, на берегу Охотского моря, но почти сразу мама отвезла меня вверх по речкам в оленеводческую бригаду, где я провела большую часть своего детства. Бригада наша была одной из самых отдаленных в Северо-Эвенском районе; чтобы добраться до нее, нужно было 50 минут лететь на вертолете, а потом еще день ехать на оленях.

Жили в юртах и палатках брезентовых, а зимой в юртах из шкур, посреди которых ставилась чугунная печка. Жили довольно автономно, запасались продуктами заранее, но к нам также летал вертолет два раза в месяц, привозил продукты, снаряжение, иногда даже сладости: сгущенку, конфеты,«киндеры». Детство было как у всех, только проводили мы его в диких местах. Летом встречались медведи, а зимой главной опасностью были волки. Нам было не страшно, мы были привыкшие, да и старались не отходить от взрослых. Помню, что однажды мы пошли на речку неподалеку, играли там, а потом началась стрельба из ружей, нам все кричали: «Сюда, сюда!» Оказалось, что нас выслеживал медведь.

Детей в бригаде было много - двадцать или больше. Когда мы были совсем маленькими, то ничего особенного не делали, целыми днями играли в прятки или волейбол, а когда чуть подросли, то стали помогать взрослым: носили воду, возились с оленями. В пять лет я уже умела разделывать тушу оленя и до сих пор помню, как это делается.

Когда мне исполнилось семь, пришло время уехать в поселок, чтобы пойти в школу, а затем я и вовсе улетела в Северо-Эвенск, в интернат. Он тогда большой был, там училось около 300 человек, в основном коряки и эвены, у многих родители также занимались оленеводством. В школе мы изучали корякский и даже сдавали его на экзаменах в 9 классе.

В Магадан я приехала в 2006 году, чтобы учиться в лицее. Тяжело было привыкать к новому месту, я никого тут не знала, да и поначалу часто приходилось драться с русскими девчонками, они меня не принимали. Еще и поговорить на родном языке не с кем было. Только когда я уже в университет поступила и попала в Центр Народов Севера, то смогла вновь очутиться в атмосфере коренных. У нас было отдельное общежитие, двухэтажное здание, в котором все жили вместе - чукчи, коряки, эвены, юкагиры. Сейчас я работаю здесь же тьютором, помогаю ребятам по учебе, помогаю адаптироваться. Часто общаюсь с молодыми коряками и замечаю, что они отличаются от моего поколения: большинство из них не соблюдают традиции и не знают родного языка.

Многие традиции и обряды у нас забыты или не исполняются, но есть «энелвит», его совершают не только коряки, но даже русские, проживающие в Северо-Эвенске. Для обряда используют чай, сахар, щепотку хлеба и табак, все это разбрасывается по четырем сторонам - морю, солнцу, тундре, земле. Обычно энелвит делают, когда выезжают на природу, чтобы не заблудиться и чтобы медведь не напал. В городе его почти не совершают, единственное исключение - сны. Если приснится кто-то из умерших коряков, то утром встаешь и сразу делаешь энелвит во дворе дома или хотя бы в окно.

Многие современные коряки теперь хоронят родственников на русский манер, потому что настоящие корякские похороны - сложный ритуал. Но я считаю, что традициям нужно следовать, несмотря на трудности, и свою мать восемь лет назад хоронила именно так. Сначала получила разрешение в администрации на сжигание тела, они даже дрова под это специально выделяют. Потом нужно найти подходящее место в нескольких километрах от поселения и среди женщин, присутствующих на похоронах, выбрать двух, которые изображали бы ворон. «Вороны» обматываются сеном, их задача охранять тело до того момента, как огонь не разгорится. Поэтому они не отходят от мертвеца ни на минуту и, допустим, если кто-то громко разговаривает или где-то лает собака, должны громко каркнуть по-вороньему, напугать.

Раньше во время похорон всегда забивали двух оленей, но оленей мало и теперь забивают собаку. Ее должны разделать там же, на похоронах, голову направить в сторону поселка, из тела вытащить кишки. «Вороны» должны держать их над собой, изображая ворота, через которые проходят все присутствующие. После чего все возвращаются домой, но идут не прямой дорогой, а петляя, делая круги, чтобы запутать духа, чтобы он не смог вернуться.