Игорь Кон «Бить или не бить? Телесные наказания детей»

Один из самых деликатных и острых аспектов нашей темы — связь телесных наказаний с сексуальностью.

То, что порка может вызывать сильное эмоциональное возбуждение, вплоть до религиозного экстаза, имеющее явные, хотя не всегда осознаваемые, сексуальные компоненты, известно с незапамятных времен. Общеизвестные примеры — средневековые флагелланты, «бичующиеся» (от лат. flagellare — хлестать, сечь, бить, мучить) и русские «хлысты» Х1Х века. Вызванный поркой экстаз может быть и чисто сексуальным, без всякой религиозной мистики (эротическая порка).

Так как сексуальные аспекты порки многозначны, необходимо разграничить связанные с нею вопросы.

Во-первых, каковы сексуальные переживания и мотивы наказующего? Физическое наказание — весьма интимный психологический процесс, вызывающий сильное эмоциональное возбуждение у обоих участников, которое усиливается в ходе их взаимодействия. Очень часто это возбуждение изначально бывает сексуальным или же становится таковым в процессе порки. Мы видели это на многочисленных исторических и литературных примерах. Английские школьники не сомневались в сексуальных мотивах своих учителей. Телесное наказание ребенка очень часто, осознанно или неосознанно, является средством сексуальной разрядки или удовлетворения взрослого. В этом случае порка — не просто насилие над ребенком, а форма сексуального насилия. Можно регулировать психосексуальные реакции взрослого и как все это выглядит в свете норм морали и уголовного права?

Во-вторых, каковы сексуальные переживания жертвы? Телесные наказания порождают у ребенка чувство зависимости и беззащитности, которое усиливается унизительным оголением. Ягодицы, по которым чаще всего бьют детей, расположены близко к гениталиям, многие культуры табуируют их обнажение. Эмоциональное возбуждение в сочетании с чувством стыда часто вызывает у детей эротические переживания, которые у мальчиков проявляются в форме эрекции, а у девочек в виде оргазма (на последнее, в качестве аргумента против физического наказания девочек, обращал внимание уже Вольтер). Плюс — возбуждение от причиняемой боли. Но это разные факторы. Сексологический анализ телесных наказаний предполагает уточнение того, что именно вызывает сексуальное возбуждение ребенка:

1) чувство зависимости и беспомощности («разложили», «связали», «подвесили»);

2) унижение и стыд, связанные с оголением, нарушением телесной и сексуальной неприкосновенности;

3) физическое прикосновение к гениталиям;

4) физическая боль;

5) соотношение пола/гендера наказуемого и наказующего;

6) наличие зрителей, которое многократно усиливает связанные с поркой переживания;

7) возраст ребенка (начиная с какого возраста порка может вызывать у него сексуальное возбуждение). Все эти вопросы далеко не тривиальны.

В-третьих, каковы сексуальные переживания зрителей? Мы видели выше, что телесные наказания часто бывают публичными, причем их восприятие имеет выраженную эротическую окраску. Мемуаристы и писатели, будь то Куприн или Достоевский, редко признаются в этом, потому что данные сюжеты запретны и саморазоблачительны. Но в описании телесных наказаний всегда присутствует волнение и идентификация с тем, кто порет, или с жертвой, или с обоими вместе. Упоение властью и зависимостью может быть одинаково притягательно, а отсутствие собственной физической боли может даже усиливать эротические реакции. Это один из главных «воспитательных» эффектов телесного наказания.

В-четвертых, и это самый сложный вопрос, каковы долгосрочные последствия телесных наказаний? Как детский жизненный опыт сказывается на сексуальных реакциях, желаниях и сексуальном сценарии взрослого, не сделает ли его порка садистом, мазохистом, гомосексуалом, педофилом или эфебофилом? Можно ли этот эффект предвидеть, смягчить или исправить? Или, как сказал английский писатель Хью Уолпол, «трагедия детства в том, что его катастрофы вечны»?

От Руссо до Сологуба

О том, что сексуальное возбуждение и воображение многих людей подпитывается поркой, известно с незапамятных времен. Эта тема всегда занимала важное место в коммерческой эротике. Но как связано формирование этой потребности с детским опытом и с каким именно? В прошлом пороли практически всех детей, между тем привязанность к порке возникала лишь у некоторых, и «порядочные люди» рассказывать об этом стеснялись. А без обмена опытом как узнать, ты один такой или нечто подобное переживают и другие?

В ХVIII веке положение стало меняться.

Французский аристократ маркиз Донасьен-Альфонс-Франсуа де Сад (1740—1814) не только подробно описал свои жестокие фантазии, но и возвел их в ранг философии. Однако подробных сведений о своем детстве он не оставил, из его произведений мы знаем, что его возбуждало, но когда и как это у него началось, неизвестно.

Первым знаменитым европейцем, который отважился поведать публике свою сексуальную историю, был Жан-Жак Руссо (1712—1778). Согласно «Исповеди» философа, ключевым событием его психосексуальной биографии стала его порка в 8-летнем возрасте (на самом деле ему было в то время 11 лет) воспитательницей мадемуазель Ламберсье.

«Так как мадемуазель Ламберсье любила нас как мать, она пользовалась и материнской властью, простирая ее до того, что подвергала нас порой, когда мы этого заслуживали, наказанию, обычному для детей. Довольно долго она ограничивалась лишь угрозой, и эта угроза наказанием, для меня совершенно новым, казалась мне очень страшной, но после того, как она была приведена в исполнение, я нашел, что само наказание не так ужасно, как ожидание его. И вот что самое странное: это наказание заставило меня еще больше полюбить ту, которая подвергла меня ему. Понадобилась вся моя искренняя привязанность, вся моя природная мягкость, чтобы помешать мне искать случая снова пережить то же обращение с собой, заслужив его; потому что я обнаружил в боли и даже в самом стыде примесь чувственности, вызывавшую во мне больше желания, чем боязни снова испытать это от той же руки. <. > Повторение, которое я отдалял, боясь его, произошло без моей вины, то есть помимо моей воли, и я им воспользовался, могу сказать, с чистой совестью. Но этот второй раз был и последним — мадемуазель Ламберсье, несомненно, заметив по какому-то признаку, что это наказание не достигает цели, объявила, что она от него отказывается, так как оно слишком утомляет ее».

Двух небольших порок оказалось достаточно, чтобы у Руссо сформировались две непреодолимые страсти, которые в дальнейшем назовут эксгибиционизмом и мазохизмом. Мечтая получить желанные шлепки по попе, юный Жан-Жак прятался в темных аллеях, выставляя наружу голый зад в надежде, что какая-нибудь проходящая мимо девушка его отшлепает. Увы, этого не произошло. Даже когда Руссо повторил этот опыт у колодца в присутствии нескольких девушек, они просто над ним посмеялись.

Тем не менее, его сексуальная судьба была решена.

«Рисуя в воображении лишь то, что перечувствовал, я, несмотря на кипение крови, причинявшее мне сильное беспокойство, мог устремлять свои желания только к известному мне виду сладострастия, никогда не доходя до другого… В своих глупых фантазиях, в своих эротических исступлениях я прибегал к воображаемой помощи другого пола, не подозревая, что он пригоден к иному обращению, чем то, к которому я пламенно стремился. Таким образом, обладая темпераментом очень пылким, очень сладострастным, очень рано пробудившимся, я тем не менее прошел возраст возмужалости, не желая и не зная других чувственных удовольствий, кроме тех, с какими познакомила меня, совершенно невинно, мадемуазель Ламберсье, а когда время сделало меня наконец мужчиной, случилось так, что меня опять спасло то самое, что должно было бы погубить. Моя прежняя детская склонность, вместо того чтобы исчезнуть, до такой степени соединилась с другой, что я никогда не мог отделить ее от желаний, зажженных чувственностью. И это безумие, в сочетании с моей природной робостью, делало меня всегда очень непредприимчивым с женщинами; у меня не было смелости все сказать или возможности все сделать, ибо тот род наслаждения, по отношению к которому другое было для меня лишь последним пределом, не мог быть ни самостоятельно осуществлен тем, кто его желал, ни отгадан той, которая могла его доставить. Всю жизнь я вожделел и безмолвствовал перед женщинами, которых больше всего любил. Никогда не смея признаться в своей склонности, я по крайней мере тешил себя отношениями, сохранявшими хотя бы представление о ней. Быть у ног надменной возлюбленной, повиноваться ее приказаниям, иметь повод просить у нее прощения — все это доставляло мне очень нежные радости; и чем больше мое живое воображение воспламеняло мне кровь, тем больше я походил на охваченного страстью любовника. Понятно, что этот способ ухаживания не ведет к особенно быстрым успехам и не слишком опасен для добродетели тех, кто является их предметом» (Руссо, Исповедь, с. 19—21). Другие классики европейской литературы, одержимые болезненной страстью к порке, предпочитали описывать ее более обобщенно, в художественных образах, предоставляя делать заключения о происхождении и степени реализации их психосексуальных фантазий своим биографам. В английской литературе Х1Х века самая крупная фигура этого плана — упоминавшийся выше поэт Алджернон Чарлз Суинберн (1837—1909). Порка была для него навязчивым кошмаром. Многие посвященные ей стихи Суинберна опубликованы лишь после его смерти, хотя при жизни автора распространялись в списках («Первая порка мальчика» и «Порка Чарли Коллингвуда»). Как возникло это пристрастие, мы не знаем. В неоконченном автобиографическом романе «Лесбия Брэндон», который Суинберн начал писать в 1864 году и тайно ходил по рукам среди его друзей в семидесятые годы, но был опубликован только после смерти поэта, есть две яркие сцены порки мальчика домашним учителем. Дополнительную пикантность эпизоду придает то обстоятельство, что воспитатель испытывает сильное влечение к старшей сестре мальчика. Суинберн описывает переживания не столько мальчика, сколько воспитателя, который во время порки все больше звереет, явно получая от избиения ребенка эротическое удовольствие. Никакой симпатии к этому человеку маленький Герберт, которого Суинберн писал с себя, не испытывает. Но хотя мальчик страдает от жестокой порки, после нее он вдруг почувствовал удовольствие: «Мальчик всхлипывал и вздрагивал при каждом ударе, чувствуя, что его глаза наполняются слезами, и краснея от слез; но удары жгли его, как огонь. Сгорая одинаково от стыда и от боли, он прятал свое горячее влажное лицо между руками, кусал свой рукав, пальцы, все, что подвернется; его десны, подобно розге, сочились кровью, он предпочитал кусать плоть своих рук, нежели громко кричать…» Зато потом «все блаженство и боль этого дня вдруг расцвели в нем и принесли плоды» (Sweenburne, 19 Lesbia Brandon, p. 204,Ibid, p. 210). Биографы поэта (Rooksby, 1997) допускают, что эта сцена придуманная, воображаемая. Однако в годы обучения Суинберна в Итоне и затем в университете его интерес Суинберна к теме усугубился. В письме от 1867 года он писал, что две самые интересные вещи в Итоне — это река и эшафот для порки. По признанию поэта, наставник (тьютор) жестоко его порол, однажды следы порки сохранялись больше месяца. Что не помешало ему позже посещать в Лондоне специальный бордель, написать форменную оду порке и выступать против отмены телесных наказаний, только не палкой, чтобы не оставлять синяков, а розгой. По словам биографа Суинберна, итонские библиотекари и сейчас мягко отговаривают школьников, желающих увидеть оригинал рукописи «The Flogging Block». Значительно более откровенен австрийский писатель барон Леопольд фон Захер-Мазох (1838—1895), прославившийся прежде всего описанием подобных переживаний. В своих воспоминаниях детства Захер-Мазох рассказывает: «Устроившись в каком-нибудь темном и отдаленном закоулке дома, принадлежащего моей бабушке, я с жадность поглощал жития святых, и когда читал о пытках, которым подвергались мученики, меня бросало в озноб и я приходил в какое-то лихорадочное состояние…» В десятилетнем возрасте на это наслоилось другое впечатление. Мальчик случайно подсмотрел, как тетка, в которую он был тайно влюблен, изменяла мужу с красивым молодым человеком, а когда муж в сопровождении двоих друзей ворвался в комнату, ударила его кулаком и выгнала всех троих мужчин, а заодно и любовника, вон. «В этот момент злосчастная вешалка упала на пол, и вся ярость г-жи Зиновии излилась на меня. — Как! Ты здесь прятался? Так вот же я научу тебя шпионить! Я тщетно пытался объяснить свое присутствие и оправдаться: в мгновение ока она растянула меня на ковре, затем, ухватив меня за волосы левой рукой и придавив плечи коленом, она принялась крепко хлестать меня. Я изо всех сил стискивал зубы, но, несмотря ни на что, слезы подступили у меня к глазам. Но все же следует признать, что, корчась под жестокими ударами прекрасной женщины, я испытывал своего рода наслаждение <. > Это событие запечатлелось в моей душе, словно выжженное каленым железом» (Захер-Мазох, 1992, с. 163—165).

Самый знаменитый раб и одновременно поэт розги в русской литературе Федор Сологуб (1863—1927), в отличие от многих своих современников, не оставил после себя ни подробной автобиографии, ни воспоминаний, ни записных книжек. Его дневник то ли утерян, то ли уничтожен, а так называемая «Канва к биографии» скорее похожа на развернутый план романа. В то же время все его творчество имеет автобиографический характер, где красной чертой проходит тема эротической порки. Это прекрасно показано М.М. Павловой (Павлова, 2007), из книги которой заимствованы все последующие факты и цитаты.

Все началось с детства. Мальчик рано потерял отца, а его мать, Татьяна Семеновна, считала главным средством воспитания порку, жестоко наказывая сына за малейшую провинность или оплошность. Своим суровым обращением мать стремилась привить сыну христианские добродетели — покорность и смирение, но фактически сформировала у него ярко выраженный садомазохистский комплекс. Описания материнской порки занимают центральное месте в дневниках и интимной лирике не только юного, но и взрослого Кузьмы Тетерникова.