Войско их не поредело. Какие герои и какое кино формируют сегодня в зрителях любовь к Родине

Сергей Мокрицкий — из тех режиссеров, которые ставят задачу не просто рассказать ту или иную историю, но и побудить зрителя к размышлениям. Тем интереснее было заглянуть на творческую кухню мастера.

— Сергей Евгеньевич, что для вас означает понятие «патриотизм» сегодня? И с чего она начинается, Родина?

— Для меня лично Родина начинается с любви. Я это понял довольно давно, и мне в этом, как ни странно, помогла пятилетняя дочь. Она нарисовала симпатичную картину, одно место которой мне не понравилось. «Вот здесь, — констатировал я, — не совсем красиво». Она внимательно посмотрела и ответила: «Красиво, если любишь». Я пошел и эту фразу записал: в пять лет они способны говорить что-то существенное. И с тех пор размышляю об этих словах дочки.

Если любишь, то, наверное, с этого действительно все и начинается. А уж, что делать, чтобы полюбить, тут можно и подумать. Я считаю, что патриотизм возникает там, где есть что защищать. Если любишь, то чувствуешь ответственность за объект, человека, понятие, и тогда ты — патриот.

— Когда на экраны вышел фильм «Битва за Севастополь», вас упрекали в том, что сама битва, заявленная в названии, осталась на периферии, а в центре оказалась конкретная судьба снайпера Людмилы Павличенко. Почему вы пошли таким путем?

— Ну, во-первых, потому, что наша главная героиня, защищавшая Севастополь, — снайпер, и она не поднималась в атаку, потому что ее профессия предполагает скрытность действий. Но в фильме отдельные баталии все же есть. Вовторых, Людмила Павличенко, воевавшая за Севастополь меньше года, с августа 1941-го по июнь 1942-го, — уничтожила 309 врагов, и это число не было превзойдено никем из девочек даже близко. Это была ее битва, в которой сошлось много понятий — семья, долг, родина, патриотизм, любовь — темы нашего с вами сегодняшнего разговора.

— Вашу героиню американцы прозвали Леди Смерть, а вы показываете ее любовь, и не одну. Почему это для вас оказалось важным?

— Мне важно показать человека на войне, а не саму войну. Однажды я сказал в Севастополе, что война в моей истории — фон, и многие меня не поняли. Но я имел в виду то, что война — та среда, в которой человек мгновенно проявляется. Нам в обычной жизни достаточно сложно проявить себя: нет тех жестких условий, в которых закаляется сталь. Я сам по первой профессии моряк, пять лет отработал на флоте и знаю, что в экстремальных условиях никто не ведает, как он себя поведет. Только пройдя через испытания, можно что-то понять.

Это российско-украинское кино далось нам очень непросто, поскольку снимали, когда уже начиналась между нашими странами возня, но мы все же фильм завершили. И это была моя собственная битва за Севастополь. Хотя патриотизм, о котором мы так или иначе говорим, — это ведь не обязательно война.

У меня много фильмов об учителях. Моя мама, педагог, преподававшая русский язык и литературу, говорила, что мы должны воспитывать патриотизм на примерах больших людей. И не на том, как не получилось. А на том, как получилось. Причем чем больше обстоятельств вопреки, тем ярче пример.

Актеры Юлия Пересильд и Евгений Цыганов в фильме Сергея Мокрицкого «Битва за Севастополь» / Кадр афиши «Битва за Севастополь»

— Что сегодня можно передать подрастающему поколению в качестве мотивации? Проще говоря, где взять любовь к Родине, о которой вы говорите?

— Действительно, сегодня мир воспринимается многополярным и неоднозначным. Но как бы он ни был многополярен, все равно, как учил меня инструктор по автовождению: впереди — машина, сбоку — машины, а если и есть впереди пробка в 100 километров, то это не имеет, по большому счету, для вас решающего значения.

Это я к тому, что человек каждый раз на самом деле сталкивается не с многополярностью мира, а с самим собой, с необходимостью делать выбор. Чем тут можно помочь? Например, дать установку, что такое хорошо и что такое плохо, поскольку маленький ребенок сам этого не знает и тычется, как слепой котенок. И то, что было хорошо при Адаме и Еве (когда яблоки были плохими), таковым и осталось до сих пор.

Вокруг ребенка важно создать «поле». Первое — это правильные друзья. Второе — дать возможность искать и найти самому. Третье — дать перспективу, чтобы понимал, что приобретенные умения, знания, желания во что-то обязательно вырастут. Вот тогда в конце и возникнет точка соприкосновения с реальностью — вот она Родина-то и есть.

Тут важен и личный пример. Ну как можно сказать: «Не пей!», если сам приходишь домой пьяный? Надо самим соответствовать идеалам, которые хотим внушить. Все это — комплекс мер длиною в жизнь. Говорю как отец троих детей, очень разных, у меня — большой опыт, хотя я и не педагог.

— А не кажется ли вам, что современные спецэффекты часто заслоняют самого героя?

— Я убежден, что в саду должно цвести много цветов. У нас в России выпускается ежегодно около 200 фильмов, среди них есть зрелищные, со спецэффектами. Есть авторские. Есть интеллектуальные. Это все — картины разных задач. А еще есть те, что были сделаны раньше — Тарковским, Эйзенштейном, Довженко — они такого без спецэффектов понаделали, что мы еще долго будем это осмыслять.

Кино несет разную функцию. Ведь и педагоги учат разному, мы же не будем ребенка-гуманитария бить по рукам со словами: «Ты гуманитарий, отдай учебник математики». Зло не в спецэффектах, а в неумении их использовать. Но я стараюсь, и мне кажется, что в «Битве за Севастополь» многочисленные спецэффекты человека не заслонили. Я вообще ничего плохого в прогрессе не вижу. Ведь и кино родилось из прогресса. И хорошо, что братьям Люмьер пришла в голову эта гениальная мысль.

— В вашем фильме есть героиня, которая всех потрясала — девочка, которая читает симоновские стихи «Так убей фашиста… сколько раз увидишь его, столько раз его и убей!» Не упрекали в чрезмерно агрессивной подаче?

— Это был очень сложный момент. Симонов с его «Жди меня, и я вернусь» и вот это. Но я, работая над фильмом, увидел в архивах эти пропагандистские тексты Симонова и Эренбурга, потрясающие своей силой. Представляете, вот так поднимать народ?! Это патриотизм? Я размышлял, не ненависть ли? Думаю, что нет, не ненависть. Это призыв быть патриотом, на это целая машина работала — лучшие умы СССР. Мы долго искали чтицу, а Света Осадченко была 80-м по счету ребенком. Она понимала, что читает, и откуда это в ней — я не знаю. Когда я просил «добавить градус», у нее выступали на глазах слезы. Она — великая, не знаю, пройдет ли это с годами. Идеологическая пропаганда — мостик и к другому моему фильму «Я — учитель», основанному на воспоминаниях матери. Ей к началу войны было 12 лет, пришли немцы, и она хорошо запомнила, как они в 1942 году в ее деревне показывали кино.

Работая над фильмом, я эти фильмы нашел. Та же пропаганда, что и наша, но только ровно наоборот. Все хотят быть патриотами — и это очень серьезная тема для размышления. Она связана с сокровенным.

Вы помните, в фильме «Сталкер» Тарковского есть потрясающая фраза, где герой в исполнении Солоницына спрашивает: «А может, сокровенное не позволит?» Я убежден, что воспитание этого сокровенного, того, что хорошо, а что плохо, надо начинать, вбивая в голову десять заповедей. Тогда будет человек и Родину любить, будет и патриотом, и вежливым в семье и за ее пределами. А начал я разговор про сокровенное, потому что в фильме «Битва за Севастополь» даже вот такие маленькие дети, как героиня Светы Осадченко, верили в победу. И героиня Павличенко слышала это.

ТРЕНИЕ ЛИЧНОСТИ, ИСТОРИИ, РЕАЛЬНОСТИ

— Сергей Евгеньевич, вы сняли несколько фильмов, где герой — учитель. В последние годы у нас появилось много фильмов об учителях. Среди них есть те, что несут очень странный образ учителя. Все-таки мы были воспитаны на примерах, когда учитель вызывал уважение. Сегодня все изменилось. Как вы к этому относитесь?

— Думаю, что то, о чем вы говорите, относится к любой профессии. Каждый с гордостью хочет сказать о своей профессии. «Я — моряк» или «Я — учитель». Но в то же время искусство как таковое, имеет свои законы и начинается оно с конфронтации.

Ну, представляете на миг ситуацию: приезжает Гамлет домой, мама с папой накрывают на стол, все хорошо, дяди нет, и вопрос «быть иль не быть?» относится к тому, что Гамлет хочет съесть на завтрак. Драма исчезает вместе с Шекспиром и другими авторами пятисотлетней истории жанра. Это я к тому, что искусство живо пограничными состояниями. Сценаристам необходимо это трение личности, истории, реальности. И мой фильм «День учителя» — именно об этом. Ну, представляете, если бы у этого учителя все было хорошо? И с женой он бы не развелся, и сын бы его не был оболтусом? Тогда о чем было бы кино? О борьбе хорошего с еще лучшим. Но так ведь уже было в тридцатые годы, когда драматургия заключалась в этом и на этом заканчивалась.

Мы живем по законам, которые придумали древние греки. И древнегреческие критики наверняка тоже говорили, что Одиссей, шляясь невесть где двадцать пять лет, мог бы уже и вернуться из свой затянувшейся командировки! Эта проблема вечная, и это — проблема искусства.

Вопрос должен стоять иначе: что произведение в нас будит? Вы душевно потрудились и досмотрели до конца — ради этого снимался фильм. Вас зацепило, взбудоражило, перепахало. А могли бы просто смотреть в окно — солнышко светит, трамвай проехал, акация цветет. Хорошо и скучно.

— Ваш другой фильм «Я — учитель» — о человеке, который повидал не одну смену власти. Он становится героем при совсем негероической внешности, вопреки желанию. Вам эту историю тоже подсказали очевидцы?

— Этот герой — маленький человек, учитель, который делает свой выбор, будучи зажат в тиски истории. Он хочет иметь семью, угол, детей, работу, получать деньги и — отстаньте от меня. Но так не получается, ему приходится делать выбор. Он — маленький эпизод военной жизни страны, потому что в это же время Павличенко под Севастополем убивает своего трехсотого немца, а Матросова уже и в живых нет. Они очень разные — герои. Тема маленького человека идет от «Шинели», так что мы тут держим гоголевскую традицию.

В основу картины «Я — учитель» легли воспоминания моей мамы, рассказы соседей, которые меня потрясли. К сожалению, многое не вошло, причем такого, что никакой сценарист не придумает. Ну, например, мама рассказывала, что ей нужно было пошить платье, нашли какую-то немецкую плащ-палатку, из которой его и выкроили. Но под правой подмышкой оказалась свастика. И несколько лет она не поднимала эту руку: это закрепилось на уровне подсознания на всю жизнь.

Сценарий фильма сложился по воспоминаниям — полдеревни ее было угнано в Германию, многие оттуда не вернулись, были и те девочки, которые там замуж вышли и писали домой письма. Военные сценарии так и должны создаваться, на основе фактов.

ПАТРИОТИЗМ НАШИХ БУДЕН

— Сегодня вы снимаете новый фильм по произведению Сергея Лукьяненко «Черновик», жанр которого определить затруднительно, скорее это фэнтези. В нем, наверное, затруднительно работать над темой патриотизма?

— В сценарии присутствует оболтус, который легко идет по жизни, и, вдруг перед ним открывается возможность путешествовать по мирам, которых множество. Но за возможность нужно согласиться на то, чтобы тебя забыли в собственном мире — родители, любимая девушка, друзья, собака. Это снова тема выбора и уже совсем другого рода патриотизм, данный через призму фэнтези, как в фильме «Матрица».

— Когда режиссер снимает патриотический фильм на деньги Фонда кино, испытывает ли он сегодня давление цензуры в каком-либо виде?

— Что касается меня, то я никакого цензурного давления не испытывал. Поиском изначальной идеи и сценария занимался продюсер, он формировал идею и группу под ее реализацию. Я счастливый человек, потому что продюсером, с которым я работал, является моя супруга — Наталья Мокрицкая. Она прекрасно знает мои возможности, взгляды, круг интересов.

Если говорить о «Битве за Севастополь», то это она нашла сценарий и сказала: «Почитай, помоему, это твой материал». Так что, никакого идеологического давления на меня не было. Да и давить на меня сложно: я человек сформировавшийся, со своими взглядами, вкусами, убеждениями. Я не люблю авангардное кино, кино каких-то необычных форм, и сам делаю традиционные вещи. Люблю работать с историческим материалом. А это всегда — готовая судьба, тут уже от себя ничего не придумаешь, поскольку есть факты биографии, той же Павличенко. И, положа руку на сердце, никакая придумка эту биографию не перекроет, потому что наши герои такую интересную жизнь проживали, что она не нуждается в дополнительном участии. Далее у меня, надеюсь, если все сложится, будет запуск фильма про «ЭПРОН».

Это опять-таки организация, которая реально существовала — «Экспедиция подводных работ особого назначения». События происходят между 1923 годом и 1930-м. Там тоже — очень интересные исторические персонажи, и надо правильно выбрать эпизоды их жизни.

— Чего нашему российскому кино не хватает?

— Доброты. В советском кино была доброта. Она присутствует между кадрами, фильмы пропитаны ею, пронизаны этим светом. Вот что ушло — эта вибрация, этот эфир. И компьютерная графика тут вовсе ни при чем. Эта доброта есть в современном европейском кино, есть и в американском — трогательные рассказы о простых людях, глядя на которых, зрители плачут. Так, как мы плакали, глядя на пацана, обнимающего Сергея Бондарчука в фильме «Судьба человека». Вот это я хотел бы вернуть на наш экран.

— Как вы относитесь к новым озвученным критериям коммерческой успешности фильмов, согласно которым на сто потраченных рублей теперь нужно будет привлечь в зал минимум одного зрителя?

— Мы с вами живем в мире динамичном, который постоянно меняется. Где ищутся разные модели выживания нашего кинематографа. Но лучше пусть они ищутся, чем это будет одна костная и неповоротливая модель. Вот это движение — поиск и сопутствующие ошибки — и есть жизнь. Посмотришь со стороны — вроде бы все глупо. Ну как эту эффективность можно в наших условиях подсчитать?

Но если ты встаешь на место человека, который распоряжается казенными денежками, то тебе нужен какой-то критерий. Пусть он будет хотя бы таким. Да, в этом процессе будут издержки, если мы, конечно, куда-то хотим двигаться. Я лично хочу. Потому что первую половину прожил в четких границах. И вторую половину жизни хочу прожить с более прозрачными стенками.

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎