автореферат диссертации по филологии, специальность ВАК РФ 10.02.03 диссертация на тему: Редупликация и парные слова в восточнославянских языках

Полный текст автореферата диссертации по теме "Редупликация и парные слова в восточнославянских языках"

На правах рукописи

Минлос Филипп Робертович

Редупликация и парные слова в восточнославянских языках

специальность 10.02.03 -славянские языки

Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук

Работа выполнена в Отделе славянского языкознания Института славяноведения Российской академии наук

Научный руководитель - доктор филологических наук

Журавлев Анатолий Федорович

Официальные оппоненты: доктор филологических наук

Толстая Светлана Михайловна кандидат филологических наук Рожанский Федор Иванович

Институт русского языка им. В.В. Виноградова РАН

Защита диссертации состоится 19 октября 2004 г. в 15.00 час. на заседании диссертационного совета Д.002.248.02 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук в Институте славяноведения РАН по адресу: 119334 Москва, Ленинский проспект 32-а, корпус "В", 9 этаж.

С диссертацией можно ознакомиться в диссертационном совета Института славяноведения РАН.

Автореферат разослан 27 августа 2004 г.

кандидат филологических наук ур^иси ^ Куренная Н.М.

Предмет исследования. В реферируемой работе на материале восточнославянских языков рассматриваются следующие явления:

■ редупликация. Различается мотивированная и немотивированная редупликация:

- мотивированная редупликация повторяет существующий (мотивирующий) знак (например, рус. разг. танцы-ишанцы образовано от слова танцы, укр. хеши-миги образовано от хвиги, а белор. фольк. шень-пень от пень).

- немотивированная редупликация не образована ни от какого знака и в общем случае вычленяется только как поверхностное явление (характерными примерами могут служить рус. диал. урап. прйнджи-брынджи 'болтать' или заумные сочетания в считалках, вроде белор. чукэр-макэр, укр. гейло, бейло). Автор относит к редупликации и "детские" слова, образованные повтором согласной фонемы (например, белор. детск. вава 'ранка')

■ т.н. парные слова, то есть слитные сочетания двух независимо существующих слов, вроде рус. пить-есть. Парные слова рассматриваются как одна из реализаций парных сочетаний, т. е. устойчивых сочетаний двух слов (например, пить и есть). Изучается употребление таких пар в традиционном фольклоре, а также в современной литературной и диалектной идиоматике.

Таким образом, с точки зрения деривационной членимое ги материал, который рассматривается в работе, распадается на фи основные группы по количеству мотивирующих основ: две (сочетания), одна (мотивированная редупликация), ни одной (немотивированная редупликация).

Основными источниками материала для данной работы послужили диалектные словари и издания фольклорных текстов. В частности, полностью расписаны такие источники диалектной лексики, как Псковский областной словарь, 14 выпусков Словаря русских народных говоров, Туровский словарь в 5 выпусках; собрания фольклорных текстов - сборник Кирши Данилова, песни Якушкина, песни, записанные в Белозерском крае братьями Соколовыми. Кроме того, многие примеры подчерпнуты из современной беллетристики и публицистики, а также текстов из Интернета

.'и'ш и л 1 ( 1и прйууг

Актуальность исследования связана с необходимостью рассмотреть редупликацию и парные сочетания в восточнославянских языках как единую систему. Предшествующие исследования в основном касались отдельных типов сочетаний: прежде всего парных слов (работы А.А. Потебни и О.Б. Ткаченко), отчасти других парных сочетаний (глава в монографии А.П. Евгеньевой), продуктивной разговорной редупликации (статьи Ю. Плэна, В.И. Беликова, глава в одной из коллективных монографий "Русская разговорная речь"). В начале века был опубликован ряд статей, посвященных рифмованным сочетаниям разной структуры (Н. Дурново, Р. Якобсона, М. Джафара, А. Крымского), где рассматривались рифмованные сочетания в целом; дальнейшие исследования были сосредоточены на этимологии отдельных примеров немотивированной редупликации (работы В.Э. Орла, А.Е. Аникина, Ж.Ж. Варбот и других).

С другой стороны, в последнее время появилось много важных зарубежных исследований, которые должны быть учтены при изучении восточнославянского материала. В период с начала 70-х годов в западной лингвистике появилось неожиданно много работ, посвященных редупликации. Этот интерес связан прежде всего с тем, что повторы являются довольно естественным объектом для типологического сравнения - это практически единственное морфологическое явление, представленное почти во всех языках и сопоставимое как с формальной, материальной точки зрения (в отличие, скажем, от суффиксации), так и с семантической (семантика редупликации является в значительной степени икониче-ской и универсальной). Кроме того, редупликация является довольно сложным объектом для "аддитивных" морфологических моделей (т.е. теорий, ориентированных на линейное морфемное членение). Основные усилия были направлены на разработку мор-фонологического формализма, пригодного для описания редупликации (работы Р. Вилбур, А. Марантц и других). Что касается парных слов, то в 2003 году вышла монография Бернарда Вэлхли, посвященная их типологическому анализу.

Именно решение этих актуальных задач, то есть системное рассмотрение редупликации и парных слов в восточнославянских языках с использованием методов синхронного анализа, разработанных в современных зарубежных исследованиях, и определяет научную новизну работы.

Можно надеяться, что в данной работе выработана достаточная теоретическая база, которая может иметь практическую ценность для дальнейшего сбора и классификации материала, лексикографической работы.

Апробация работы. Некоторые результаты исследования сообщались и обсуждались на круглых столах и других заседаниях Отдела славянского языкознания и Отдела типологии и сравнительного языкознания Института славяноведения РАН, на Международной школе по лингвистической типологии и антропологии (Московская обл., февраль 2002 г.), на международном семинаре по компьютерной и прикладной лингвистике "Диалог" (г. Протвино, июнь 2002 г.), на международной конференции, посвященной редупликации (г. Грац, Австрия, ноябрь 2002 г.). По теме диссертации опубликован ряд статей.

Работа имеет следующую структуру: введение, три главы, заключение, список литературы и приложение.

Во Введении говорится о причинах совместного рассмотрения редупликации и парных слов. Указывается на то, что такое объединение вполне традиционно для конкретных описаний (в частности, для советского востоковедения) и отражено в общих названиях, таких как "слова-повторы" (англ. doublings), "слова-близнецы" (в традиции описания венгерского языка). С другой стороны, и некоторые современные теории осмысляют редупликацию как разновидность сочетаний (в частности, Теория морфологического повтора, предложенная американками Ш. Имкелас и Ч. Цоль).

В качестве основных факторов, сближающих редупликацию и парные слова, автор называет следующие:

1) наличие общих фонетических закономерностей. Например, характерные рифмованные парные слова, в которых второй элемент начинается с губного, чаще всего с [м] (укр. фольк. tji.nye, милуе рус. фольк. качипа-малина, кутить-мутить) явно напоминают редуплика-тивные формы (ср. белор. тень-пень, чукэр-маюр, укр. хвиги-миги).

2) наличие промежуточных случаев. К таковым в работе отнесены, в частности, парные слова, где форма одного слова изменена под влиянием другого (прежде всего "в рифму" к нему).

3) сходные социолингвистические характеристики: в восточнославянских языках редупликация и парные слова характерны скорее не для нормативного языка, а для фольклора и разговорной речи.

Далее, во Введении уточняются основные понятия, используемые в работе.

Редупликация определяется как морфонологическое явление, состоящее в структурно значимом повторе последовательностей фонем. Определение редупликации через повтор фонемных цепочек позволяет охватить и мотивированную редупликацию, в случае которой эти цепочки являются означающими словоформ (рус. фольк. шахпул, махнул) и морфем (рус. тик-так, ср. тик.ать), и немотивированную, в случае которой эти цепочки можно называть субморфами.

Прототипический случай редупликации, для которого обычно строятся теоретические модели, это "двуплановое" (А. Марантц) явление: к самостоятельно существующему знаку ("основе") добавляется его копия (иногда не совпадающая с основой, а лишь похожая на нее); значение получившегося сочетания можно разложить на значение исходной основы и значение редупликации. В нашем материале такой случай представлен продуктивной русской разговорной редупликацией (например, бумажки-ишажки 'разные бумажки и что-то подобное; говорящий относится к ним с несерьезно'). Такого рода редупликацию можно определить как мотивированную значащую.

Незначащая редупликация в изученном фольклорном материале представляет собой фонетическую игру, с которой не связано никакого ясно выделяемого значения, как в таком украинском примере:

". чому ти вчора до .\iiti не приходила?" "бо я ся цуцика-муцика бояла". "с; я цуцика-муцика прип 'яв, ему хтба ч маслом дав\". (укр. цуцик 'собака').

Фольклорная редупликация часто фиксируется в текстах, в которых семантика отступает на второй план и слова чередуются с заумью; неудивительно, что и значение редупликации в таких текстах вычленить затруднительно. Самый яркий пример такого асе-

мантичного текста - детские считалки (ср. мотивированный повтор в белор. бреет, сахар-бахар и немотивированный в укр. житом. шыпдэр, виндэр).

В считалках и подобных текстах немотивированная редупликация является незначащей. Особо следует выделить редупли-цированные слова, которые обнаруживаются в обычном языке и, соответственно, имеют ту или иную семантику. В тех случаях, когда в ряде редуплицированных слов прослеживается один и тот же компонент значения, его можно считать частью значения редупликации (например, рус. диал. колды-балды, шапи-вали, шыры-пыры 'кое-как'); в тех случаях, когда такие значения уникальны, редупликацию можно считать незначащей (например, рус. диал. зикка-мекка 'грудь кормящей матери').

В работе вводится понятие парных сочетаний, частным случаем которых считаются парные слова. Прототипические парные сочетания связаны отношениями естественного сочинения (понятие, введенное Бернардом Вэлхли для описания парных слов). Сочетание слов в естественном сочинении (ему противопоставлено случайное сочинение) является предсказуемым, ожидаемым, между двумя элементами существует тесная семантическая связь, два понятия образуют вместе концептуальное единство. Примерами естественного сочинения являются 'отец и мать', 'муж и жена', 'есть и пить', 'читать и писать'; примерами случайного -'человек и змея', 'есть и читать' и 'читать и плавать'.

Понятие тесной семантической связи двух слов подразумевает наличие у них нетривиальных общих семантических компонентов. С точки зрения выражаемого значения предлагается разделять две группы случаев: сочетания синонимов и сочетания несинонимичных слов. Синонимы употребляются вместе для уточнения смысла: как правило, в таких сочетаниях второе слово имеет более частную семантику, т.е. уточняет значение первого, более общего синонима (напр., рус. плакать-рыдать, армия-пехота, бел. щоб не болело, щоб не щемило, укр. шумить-гуде). Сочетание несинонимичных слов интерпретируется через обобщение; такая модель называется "суммирующей" (напр., рус. поил-кормич, рожь-пшеница, белор. ткаць т праецг, мед-вию укр. сче-оре). В глагольных несинонимических парах возможно также иное семантическое соотношение между элементами, называемое в работе "действие-интерпретация" (рус. ходить-гулять, плакать-грустить, укр. не плач, не журись).

Нередко в синонимических сочетаниях не удается установить ясной семантической структуры, так как употреблены очень близкие синонимы, как в рус. фольк. пора-времячко, тоска-кручина, белор. фольк. пячаль-жалоба, укр. фольк. час-година, ли-хо-журба. В работе высказывается предположение, что в таких случаях синонимы употребляются вместе для усиления смысла, для того, чтобы подчеркнуть понятия, особенно важные в данной (суб)культуре (вроде путь-дорога). Именно потому, что с собственно семантической точки зрения сочетания синонимов избыточны, они показательны для выделения "ключевых" культурных концептов - подобно тому, как на важность соответствующего понятия для данной культуры указывает необычная (по сравнению с другими языками) частотность слова (см. в частности работу А. Вежбицкой "Понимание культур через посредство ключевых слов").

Далее отмечается, что парные сочетания могут иметь совершенно разную синтаксическую и даже дискурсивную реализацию. Степень слитности элементов таких сочетаний может быть представлена в виде шкалы, где на одном конце будут находится парные слова (рус. весел-радошен, ходила-гуляла), на другом - параллелизмы, характерные для фольклорных текстов (рус. что ходишь не весело, гуляешь не радостно!), а между ними - обычные сочинительные сочетания (рус. со весельем да со радостью). Примечательно, что одни и те же парные сочетания часто выступают с разной степенью синтаксической слитности. Например, сочетание пированье & столованье у Кирши Данилова используется как поэтический параллелизм (например, Было пированье-почестной пир, было столованье-почестной пир), а в печорских былинах выступает как обычное парное слово (пированьё-столованьё). Пара гора & дол / долина зафиксирована и как параллелизм (укр. ой на гор'г жито, а в долина просо), и как сочинение (укр. гори / долиии), и как парное слово (рус. горы-долы).

Понятие парные слова, бытующее в русской лингвистической традиции, удобно своей неопределенностью: этот термин ничего не говорит о морфосинтаксическом статусе этих конструкций, т.е. о том, являются ли такие сочетания сложными словами или словосочетаниями (на эту тему не существует единого мнения). Иноязычные термины, которые описывают то же самое явление, более однозначны в отнесении этих сочетаний к словосложению: их называют, следуя древнеиндийской традиции, двандва-

композитами, сочинительными или копулятивными сложениями (нем. Kopulativkomposita); в монографии Б. Вэлхли использование "композитного" термина (coordinational compounds, "сочинительные композиты") сочетается с сомнениями в возможности отнести их к словосложению. В советском востоковедении представлено два взгляда на парные слова - А.Н. Кононов и H.A. Баскаков относили их к сложным словам с сочинительным типом, а Н.К. Дмитриев - к словосочетаниям.

В первой главе рассматривается редупликация-

Семантика продуктивной мотивированной редупликации обычно формулируется как некоторая модификация смысла исходного слова - например, 'очень X'. Семантика немотивированной редупликации может иметь такую же структуру, несмотря на невозможность выделить в ее деривационной структуре этот X. Рассматривая значения, представленные у редупликации в разных языках, можно обнаружить, что некоторые из этих значений тяготеют к деривации и имеют семантику типа 'очень X', а некоторые - к немотивированным образованиям. Значения первого типа можно назваь деривационными, а значения второго типа проще всего обозначить отрицательной характеристикой, как недеривационные. Пример недеривационного значения - 'болтовня, ерунда'. Оно часто выражается немотивированной редупликацией (рус. диал. тары-бары, прйнджи-брынджи, кундры-мундры), но может выражаться и мотивированной (шалтай-болтай). Для недеривационных моделей редупликации существенным является сам поверхностный повтор, а наличие мотивирующей, нередуплициро-ванной формы - факт совершенно случайный. Один из разделов второй главы посвящен непродуктивной редупликации с недеривационной семантикой. На восточнославянском материале выделяются достаточно представительные семантические группы таких повторов - 'болтовня, ерунда', 'тряпье, хлам', 'кое-как', 'беспорядок'.

Главу продолжает подробный обзор существующей в литературе морфонологической терминологии, достаточно противоречивой (копия, редупликант, редупликанд, неточная / неполная / частичная / дивергентная редупликация и т.д.). Учитывая как лингвистические, так и внелингвистические факторы, автор предполагает, что самый перспективный путь к терминологической унификации - принятие англо-американского стандарта.

Далее в работе излагаются формальные морфонологиче-ские модели, предложенные для редупликации (в основном в зарубежной лингвистике). Они разделены на аддитивные и трансформационные. Аддитивное описание редупликации (классический вариант этого описания сформулированн у Л. Блумфилда) является почти общепринятым в американской лингвистике: редуплика-тивная конструкция представляет собой сочетание основы и реду-пликативного суффикса, своеобразной морфемы, заимствующей свой фонемный состав из основы. В рамках трансформационного описания вся редупликативная конструкция целиком является результатом применения правила или правил к исходному знаку. Морфологическим знаком является в этом случае операция.

Изучение немотивированной редупликации, строго говоря, не относится к ведомству морфологии, что оправдывает ее исключение из рассмотрения в работах со строго очерченным предметом исследования (вроде "Курса общей морфологии" И.А. Мельчука). Современные морфонологические модели редупликации строились почти исключительно для мотивированной редупликации, и оказались принципиально неприложимы к немотивированной, потому что слишком сильно зависят от понятий основа (элемент ре-дупликативной конструкции, совпадающий с мотивирующим знаком) и копия, или редупликант (элемент, который может не совпадать с основой). Для немотивированной редупликации эти понятия не имеют никакого смысла (впрочем, в некоторых случаях они непригодны и для анализа мотивированной редупликации).

Большой раздел посвящен продуктивной значащей редупликации в разговорном русском языке (вроде картошка-мартошка, танцы-ишанцы). Некоторые формы (например, зелень-мелвнь, кулътура-мулътура) употребляются особенно часто и в некотором смысле принадлежат словарю, а не грамматике. Особенно много частотных форм среди названий продуктов (зелень-мелень, шаитык-машлык, фрукты-мукты), что объясняется в работе живой связью л<-редупликации с определенными этнолектами русского языка. Довольно часто в такой редупликации выделяется семантика негативной оценки, однако она не является основной, а только одним из вариантов более общего значения 'говорящий относится к X несерьезно'. Вообще, все эти эмоциональные семантические компоненты, как уже давно было отмечено в литературе, вторичны по отношению к значению репрезентативной множественности 'X и объекты вроде X'.

В работе рассматривается граница между редупликацией и синтаксическим повторами и, шире, возможность отнести редупликацию к морфологическим или к синтаксическим явлениям. Чаще всего редуплицированнаю форму можно считать одной словоформой, несмотря на отсутствие "цельнооформленности", то есть повторение окончаний (укр. хвиг.и-миг.и). Однако повторятся может и предлог: рус. разг. Вы можете в Африку / в Шмафрику / куда хотите; фольк. На кургане, на мургане стоит курица с серьгами. Что касается фольклорного повтора предлога, то он аналогичен типичному для языка фольклора повтору предлогов внутри именной группы (на плаху на лйпову, во уста в сахарные, во городе во Киеве). В частности, в русском фольклоре предлоги присоединяются к обоим частям синонимических сочетаний: во путь, во дороженьку; при поле, при поляне. Однако разговорный пример так описать невозможно, потому что современному языку несвойственны повторы предлогов.

Повтор предлога перед редупликативной копией - самое слабое, чисто синтаксическое свидетельство независимости этой копии от основы. Еще более сильными, семантическими свидетельствами являются а) их сочинительные сочетания (с союзом): И политика, и малитика (А. Бухов), Пикники да микники! (Тэффи), На столике у них маслице да фуяслице (А. Солженицын); б) противопоставление в уступительном контексте: Путин ли, Шмутин ли (из Интернета) и в) употребление копии в другой клаузе: Скинут Путина - придет Мутин (из Интернета). Подобное явное противопоставление слова и его копии зафиксировано (по крайней мере как метаязыковая игра) и в описаниях тюркских языков (в частности, у Н. Дмитриева и А. Кайдарова).

В диссертации высказывается предположение, что неточное копирование, которое обычно явно не вычленяется из описания редупликации, следует выделить как отдельный механизм, создающий неточную копию (например, малитика, Шмутин). Это связано не только с относительно независимым употреблением редупликативной копии; указанный механизм может встречаться совершенно отдельно от редупликации. Например, в венгерском прозвища представляют собой неточные копии, которые строятся примерно так же, как неточные копии при редупликации: Bandi (к имени Andí), Раппа (к Anna), Pista (к Is ta), ср. венг. csere 'обмен'

cserebere 'мена, торгашество'. С помощью разного рода фонетических замен, искажений общеупотребительных слов часто строится

лексика тайных языков, в частности русского арго (например, ша-лото 'долото', шумага 'бумага', ширман 'карман'). Особенно близкой аналогией к неточной редупликации является идиш ре]яах 'еврейская Пасха'

ке>ъах 'христианская Пасха', т.е. неправильная, ложная Пасха. Как и в неточной редупликации, искажение формы иконически отображает семантику искажения, порчи.

Значение русских разговорных редупликаций (и сходных повторов в восточных языках, т.н. эхо-редупликаций) можно очень приблизительно сформулировать как 'X и объекты типа X'. Если выделить операцию построения неточной копии как отдельный языковой знак, с нею можно связать семантику 'объекты типа X'. В этом случае копия рассматривается как отдельная лексема, а ре-дуплицированная конструкция - как особого рода парное слово. Естественно, такая трактовка неприменима к редупликациям другого типа.

Как уже сказано, синтаксический повтор целых словоформ вроде шел, шел, никак не затрагивающий морфологию или морфонологию, редупликацией не называется. Однако по крайней мере в одном месте граница между редупликацией и синтаксическим повтором оказывается прозрачной: а именно, в зачинах аппелятив-ных фольклорных текстов, где неточная редупликация является вариантом точного повтора (удвоенного обращения). В самом деле, в некоторых ритуальных фольклорных текстах обращения к адресату (например, к коляде) допускают не только обычный для зачина фолькорных аппелятивных текстов синтаксический повтор (вроде Коляда, коляда!), но и неточную редупликацию: рус. диал. Калёда-малёда, //Дома ли хозяин. ; влад. Коледа, маледа, II где была?; моек. Коляда, маляда, II Пришла коляда. Сходным образом, в белорусской детской потешке неточный повтор в зачине (ласячка-басячка, дзе была!) существует наряду с точным, записанный в другом варианте того же текста (ласачка, ласачка, дзе была!).

При объяснении этих случаев можно пойти по диахроническому пути и предположить, что формы с неточной редупликацией здесь прямо происходят из форм с точным синтаксическим повтором, т.е. имеет место диссимиляция коляда, коляда > коляда-моляда, причем благодаря действию такого морфонологического механизма происходит некоторое "спаивание" двух элементов в одно слово (универсальный процесс "морфологизации", т.е. превращения отдельных слов в части слова). Автор работы, однако, не

настаивает на диахронической реальности такого развития. В любом случае, механизм диссимиляции является ключевым не только для объяснения подобных примеров, но и для объяснения неточной редупликации в целом.

Именно тенденцией к диссимиляции объясняется левосто-роняя редупликация, которая часто выступает в фольклорных текстах как морфонологический вариант обычной, правосторонней От слов, которые начинаются на губной, образование обычной редупликации, с заменой инициали на губной, затруднено (!пень-меиь не содержало бы достаточного контраста), и поэтому образуется левая редупликация (белор. шень-пень).

В первом разделе второй главы "Парные сочетания пол-нозначных слов" рассматриваются общие вопросы строения парных сочетаний.

В частности, обсуждается граница между редупликацией и сложением, которая в некоторых случаях является не вполне четкой. Промежуточные случаи чаще всего являются особого рода сложениями, в которых один из элементов так или иначе теряет свою независимость и полнозначность, становится связанным. Выделяются следующие ситуации:

а) слово, частично или полностью вытесненное из языка, но имеющие диалектные или иноязычные соответствия (например, юдо в руссском чудо-юдо, сопоставимое с болг. юда 'русалка, волшебница').

б) слово, используемое как более или менее грамматикализованная редупликативная копия, но содержащее отдельный корень (рус. улица-хуюлица, бел. диал. туровск. капуста-хондзюста). Правда, русский "корень" <хур> является довольно своеобразной морфемой, потому что чаще всего он используется в брани не для выражения "материального значения", а только как показатель особого стиля речи. Что касается туровского говора, то данные о продуктивности рассмотренного образования отсутствуют, есть лишь один пример (то ты варьпи, капусту-хондзюсту або крышаны-хоньдзяиы?), мотивированный словом хондзя 'малярия'.

в) слово, преобразованное в рифму к первому в результате уподобления фонетического (няньки-мамки > ияиьки-маньки) или морфологического (шапить и баловать >

шаловать и баловать). Эти случаи в статье Н.Н. Дурново обозначены как смешение двух основных моделей (редупликации и сложения, согласно современной терминологии): "существующий синоним к известному слову несколько искажается для большего сходства". В довольно распространенном случае слово получает для рифмы морфологически бессмысленный формант, осколок слова (по совести, по любов.ест.и). С формальной точки зрения случаи вроде капуста-хондзюста имеют такую же структуру (в хондз.юста выделяется .юста, осколок первого слова).

Далее предлагается подробный анализ случаев фонетического и морфологического уподобления. Так, вторая часть рифмованного сочетания нянъки-манъки, отмеченного русском фольклоре, является словом мамки, фонетически модифицированным под влиянием первой части. Исходное сочетание няньки & мамки и, в особенности, нянюшки & мамушки, устойчиво фиксируется в восточнославянском фольклоре. Возможно, какую-то роль здесь сыграло и наличие уменьшительной формы распространенного имени Манъка (ср. использование заглавной буквы в записи братьев Соколовых - и со нянькам, и со Манькам). Несмотря на лаконичный комментарий А.Н. Афанасьева к сочетанию няньки-маньки ("мамки"), в целом ряде работ оно рассматривалось как редупликация.

Другой пример фонетического влияния - русское диалектное сочетание между чахи и ляхи, которое объясняется фонетической уподоблением первого слова второму (чахи < чехи в рифму к ляхи). Сочетание кошчи-мошчи (а также с кашчей, с машч'ей и под.), часто используемое в полесских заговорах, возникло в результате уподобления слова кость (косць) второму элементу (ср. без преобразования из костей, из мошчей).

При морфологической ассимиляции сходство достигается тем, что второй элемент сочетания выступает с тем же суффиксом (или с чем-то похожим на суффикс), что и первый, причем в свободном употреблении такой дериват не употребляется. Например, в русских разговорных словах каляка-маляка и каракуля-маракуля второй элемент образован в рифму к первому (от корней, представленных в глаголах малевать и марать), причем если в одном случае выделяемый формант вроде бы является суффиксом

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎