«Новые адреса»: главные книги и литературные образы Петербурга, которые стоит отразить в названиях городских улиц

Вокруг небоскреба «Лахта Центр» скоро появится новый район. Там построят проезды и набережные, планетарий и амфитеатр для концертов и театральных шоу. Новые улицы на берегу Финского залива еще никак не названы — и сделать это можем мы с вами.

Вместе с «Бумагой» вы можете изменить карту города. Предложите свои названия для локаций, и лучшие из них станут петербургскими топонимами. Для этого оставляйте любые варианты в комментариях во «ВКонтакте» или в Facebook. Мы соберем ваши идеи, предложим их топонимической комиссии и расскажем, какие из новых имен появятся на карте.

Петербургский текст — самостоятельный феномен в российской литературе, а среди его создателей как Пушкин и Гоголь, так и современные урбанистические писатели. Множество существующих улиц Петербурга связаны с литературными темами, и мы предлагаем вам придумать названия для новых улиц.

Какие культуры смешались в поэтике Петербурга и почему поэзия Мандельштама оказалась нам ближе, чем его современникам? Основатель проекта «Полка» Юрий Сапрыкин и писатель Андрей Аствацатуров рассказали «Бумаге», каким город описывали в разных странах и в разные эпохи.

В совместном с «Лахта Центром» проекте «Новые адреса» «Бумага» рассказывает о том, что происходит с литературой Петербурга. Имена авторов и литературных персонажей могли бы лечь в основу названий для строящихся улиц, которые вскоре появятся на берегу Финского залива. Предлагайте ваши названия новых улиц Петербурга в соцсетях с хештегом #лахтацентрадреса.

Юрий Сапрыкин

Основатель проекта «Полка», в прошлом — главный редактор «Афиши»

Хорошо видно, как модернизм окончательно занял свое место в литературном каноне: Хармс, Введенский, Вагинов, Добычин. Понятно, что расширение представления о классике будет развиваться по этой линии. Кто-то высказывал мысль о том, что Мандельштам в 1960-х годах казался очень сложным поэтом, — в 2000-х сложилось абсолютное ощущение того, что он прозрачен. То же самое происходит с литературой модернизма: она становится всё понятнее и ближе.

Нужно отличать петербургский текст от петербургских авторов: одно не равняется другому. Если говорить о петербургском тексте, «Козлиная песнь» Вагинова и «Старуха» Хармса, попавшие на довольно высокие места в списке, это вещи по нынешним меркам не менее важные и основополагающие, чем романы Достоевского. Очевидно, что искривленная атмосфера города Хармса; иррациональность, декадентская натура у Вагинова показывают образ Петербурга не меньше, чем зеленоватые туманы у Белого. Вообще, мне кажется, что «Козлиная песнь» — самое современное произведение про Петербург.

Любая канонизация любых авторов происходит не мгновенно. Требуется, чтобы сменилась пара поколений. Например, [среди российских авторов] прошли проверку временем Людмила Петрушевская, Саша Соколов: с момента создания их произведений прошло несколько десятилетий.

Конечно, [очень важна] ленинградская книга 1960–70-х годов. Борис Вахтин, Рид Грачев, Виктор Голявкин. Мне кажется, что это какая-то страна, ждущая своего открытия; очень большой пласт, требующий исследования.

Андрей Аствацатуров

Я не уверен, что можно назвать что-то именно петербургской прозой, но я бы говорил о существовании некоего петербургского текста. Он начал формироваться приблизительно 200 лет назад. Этот городской код формировал, например, Александр Сергеевич Пушкин: представление о Петербурге как о такой проблемной зоне. Прежде всего в поэме «Медный всадник»: строгий вид, державное течение Невы, береговой гранит. Хотя сам Пушкин был глубоко убежден, что град Петров так же неколебимо стоит, как и Россия, для его героя здесь возникают определенные проблемы. Это Левиафан, империя, которая за важными государственными целями не замечает детали, нюансы, которые выпадают из этой зоны и исторически не перспективны, как судьба Евгения.

Гоголь — наследник Александра Сергеевича, который использовал похожие приемы, уточнял реальность Петербурга. Она ему показалась фантомной, он в ней различил какую-то злую энергию, которая таится в камнях, вещах, людях. Как он говорил: «Сам демон зажигает лампы для того только, чтобы показать всё не в настоящем виде».

В «Невском проспекте», например, Гоголь показывает внешний фон: фасады, вывески Петербурга, какие-то формы. Рассказывает историю об обмане, фальши, о том, что нечто, представляющееся Мадонной, на самом деле является чудовищным, продажным. В результате Гоголь говорит о фантомности города, о его пустых формах: вы думаете, это человек, а это просто сюртук. И Гоголь, и Пушкин сформировали этот миф.

Неважно, читал ли человек Пушкина или Гоголя, — эту оптику ему уже «прописали». Державность, фантомность, прямолинейность, геометричность, рациональность. Это заметил в Петербурге Андрей Белый, автор романа «Петербург». Он уловил очень важный момент — соединение здесь западного и восточного.

Западный инстинкт — рациональный; инстинкт расчерченных улиц, четких тротуаров, европейской имперской архитектуры: мощной, сильной, парадной. Белый увидел эти кубы, которые придавливают реальность. С другой стороны, он увидел Восток — скифское, азиатское, безумное лицо, которое здесь проявляется в виде бомбистов и террористов. Это соединение рациональности и чудовищной иррациональности или опасности, грядущей со стороны остовов, Белый очень интересно показал.

Мандельштам показывает Петербург как некую встречу культур. Его стихотворения вовлекают Царское Село, Адмиралтейство, ампир; эту тяжеловесность, которая ощущается и в самих стихах — в четкости, материальности, уплотненности образов. Стихи сборников «Камень» и Tristia мрачные, немного апокалиптические. Он видит здесь зону классицизма, зону встречи разных эпох. Казанский собор напоминает паука-крестовика. Не типичный, достаточно агрессивный образ, но очень точный.

«И распластался храм Господень,Как легкий крестовик-паук.А зодчий не был итальянец,Но русский в Риме…»

Он видит здесь Рим, столичность, имперскость, предчувствует гибель этого мира. «Петрополь умирает», тонет в этом апокалипсисе революций. Бродский тоже замечает здесь элементы поздней империи.

Гениальные стихи о Петербурге написал Пастернак, [сборник] «Поверх барьеров».

«Как в пулю сажают вторую пулюИли бьют на пари по свечке,Так этот раскат берегов и улицПетром разряжен без осечки».

Город вылезает из этого ландшафта. А ландшафт как бы захватывает судьбу и фигуру Петра, который при помощи циркуля создал этот город. Он «северным грифелем наносит трамваи». Это поразительные стихи, которые формируют миф о городе, идеологию Петербурга.

Существуют западные тексты о Петербурге — людей, которые сюда приезжали. Не всегда эти западные авторы писали то, что нам хотелось бы, но это особый свежий взгляд. Например, взгляд Луи-Фердинанда Селина или Гаррисона Солсбери. Нам кажется, что мы живем в идеальном красивом городе, а для Селина это город, который притворяется европейским, будучи азиатским.