История старого Уреньгинского кладбища Златоуста

Первые строители Златоуста пришли на Южный Урал из центральных районов России, и, наверное, все вокруг казалось им чужим и непонятным: горы и леса, река и небо. Не одно десятилетие прошло, прежде чем появилось чувство родины, и лишь тогда окружающая природа стала для них любимой и близкой. Родина — не просто официальное место рождения: это пространство, связанное с процессом мироосознания, с воспоминаниями о прошедшей жизни, с думами о предках. Именно могилы близких привязывают человека к земле, навеки делают ее родной и почитаемой.

Согласно документам, обнаруженным исследователями, первое место захоронения в Златоусте находилось на восточном склоне горы Бутыловки — там, где сейчас располагается городской драматический театр. Это первое кладбище существовало недолго: поселение быстро росло, и место для захоронений в конце XVIII века перенесли на Уреньгу. Своеобразный горный рельеф Златоуста сказался на выборе места для погребений: во время весенних паводков и обильных дождей низины часто затоплялись, тогда как на вершине «отеческие гробы» прибывали в надлежащей сохранности. Да и прекрасная панорама, открывающаяся с вершины, дает ощущение близости к небесам, торжественного покоя и величия. Путь на кладбище — вверх по вымощенной булыжниками дороге — пришлось пройти практически всем жителям дореволюционного города, для многих этот путь стал последним.

Мощеная булыжником дорога, ведущая к кладбищу

Златоуст рос, и вместе с ним росло кладбище. Наверное, были на нем и деревянные голубцы, и кованные железные кресты, и массивные чугунные плиты. Выходцы из центральных областей России принесли с собой свои похоронные обряды и ритуалы, а немецкие мастера-оружейники строго придерживались обычаев предков. Так внутри Уреньгинского некрополя сложилась определенная система захоронений. Лютеранские могилы располагались в северо-западной части кладбища, к ним примыкал небольшой участок с католическими надгробиями.

От надгробий конца XVIII — первой половины XIX века до наших дней не сохранилось почти ничего. Наиболее древний из сохранившихся памятников — надгробная плита Эдуарда Вейерсберга, мастера по точке и полировке клинков Оружейной фабрики, умершего в 1848 году (хотя, вполне возможно, памятник мог быть установлен позднее). Среди сохранившихся надгробий второй половины XIX — начала ХХ века можно обнаружить памятники мастерам-оружейникам Карлу Бентхену, Арнольду Брунохлеру и Федору Лорху, аптекарю Даниилу Полю, купцу 2-й гильдии Алексею Сорокину, надворному советнику Александру Фетисову, потомственному почетному гражданину Василию Лузину, известному златоустовскому предпринимателю Егору Пролубникову.

Надгробная плита Эдуарда Вейерсберга (1803—1848)

Надгробная плита Арнольда (1804 —1845) и Розетты (1806 —1862) Брунохлер

Из архивных документов известно, что в 1843 на кладбище была выстроена каменная часовня для положения умерших в летнее время до трехдневного срока и для службы в Радуницу [1].

Рядом с кладбищем находилась Иоанно-Златоустовская церковь, которую в народе именовали кладбищенской. На старых фотографиях с панорамой Златоуста можно заметить у кладбища скромное, кубической формы здание. Фотографии, где эта церковь снята крупным планом, пока не обнаружены. Представление о снесенной в 1930-х годах Иоанно-Златоустовской церкви можно получить по описи инвентарного имущества составленной в 1920 году. В описи отмечается, что это был «храм полукаменный, крытый железом, внутри неоштукатуренный, в нижнем этаже храма — помещение богадельни» [2]. В церкви имелось шесть колоколов (самый крупный весил 75 пудов) и семнадцать больших и малых икон [3].

Западная часть г. Златоуста. Фото С. М. Прокудина-Горского, осень 1909 года

Священнослужителей, заводских администраторов и членов их семей часто хоронили в церковной ограде. Целый некрополь сложился вокруг Трехсвятительской церкви (в народе ее часто называли Никольской). Известно, что после сожжения пугачевскими отрядами единственной на Златоустовском заводе церкви (31 мая 1774) для отправления религиозных обрядов была приспособлена полукаменная часовня, которую в 1776 освятили во имя святого Николая Чудотворца. До постройки в 1842 году Свято-Троицкого собора, Никольская церковь являлась главной на Златоустовском заводе. В 1875 году ее решили перестроить. При разломке старых стен и копке ямы для фундамента под новое здание было обнаружено много старых могил. Памятники с уничтоженных могил свалили в одну кучу, мраморные надгробия были частично перебиты, частично растеряны, чугунные — пущены в переделку. Очевидно, должного внимания к надгробным памятникам в то время не было. Останки погребенных были извлечены из раскопанных могил и собраны в один ящик, который перевезли на Уреньгинское кладбище и закопали. Был ли на этой общей могиле установлен какой-нибудь памятный знак — неизвестно.

Среди раскопанных могил была и могила главного управляющего Златоустовскими заводами во время владения А. А. Кнауфа (1797—1811), коммерции советника Ивана Алексеевича Карелина. Этот администратор был известен благодаря суровому режиму, введенному на заводах во время его правления. Златоустовский краевед Н. К. Тимофеев вспоминал: «Мне довелось быть в числе зрителей перед прахом бывшего администратора завода Карелина. Понятно, с каким любопытством рассматривала собравшаяся толпа его прах, представшего перед публикой через 70 лет после своего погребения: огромного роста, казавшийся цельным, но как бы подернутый пепельным налетом, в длинном сюртуке, в брюках и сапогах, он невольно приковывал внимание столпившихся, среди которых оказались многие, знавшие от своих предков об эпохе его управления, полного произвола и жестокости в обращении с крепостным населением завода. Когда рабочие приступили к извлечению гроба, то все превратилось в прах, за исключением черепных костей да золотого кольца, кости были перевезены в общую могилу, а на поспешно проданное кольцо были устроены поминки…» [4].

Построенную на месте Никольского храма новую церковь освятили в 1880 г. во имя трех святителей: Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста. Уже во время строительства нового здания начинают возникать и новые захоронения вблизи церкви. Одним из первых при Трехсвятительской церкви был похоронен священник Василий Переберин [5], уважаемый златоустовцами за праведную жизнь и человеколюбие. Проводить его в последний путь пришли почти все жители города.

Во второй половине XIX века городские власти уделяют особое внимание благоустройству разросшегося кладбища. Здесь необходимо привести любопытный документ, изображающий, как обстояли дела со сбором и расходованием средств на нужды кладбища:

«Справка о приходе и расходе денег,поступивших на поддержание заводского кладбищаи содержание при нем сторожей.Приходорасходование денег, поступающих на поддержание Заводского кладбища и содержание при оном сторожей, возложено на меня от 1 числа Мая 1853 г., а до этого времени приходорасходование денег производилось Аптекарем Полем и иностранцем Христофором Штрейбером.Мая 1853 года получено денег от Штрейбера — 1 руб. 47,5 к.Июля 1854 года поступило из Заводской конторы — 25 руб.,из Оружейной конторы — 27 руб. 88 к.Декабря 28 1855 года поступило взысканных по Оружейной конторе отмастеровых — 13 руб. 70 к.Марта 19 1856 года от русских пенсионеров — 3 руб.Мая 15 1856 взыскано от иностранцев из жалования и пенсии — 23 руб. 98 коп.Августа 5 1857 года взыскано от урядников и мастеровых — 13 руб. 14 к.,поступило из Златоустовской конторы — 21 руб. 26 к.Мая 10 1858 года поступило из Златоустовской конторы — 39 руб. 34 к.из Оружейной конторы — 56 руб. 17 к.Итого в приходе 224 руб. 94,5 к.Из означенной суммы выдано сторожу при кладбище Денису Тарасову от 1 числа Мая 1853 года по 1 число Апреля 1858 года — 82 руб. 86,5 к.Ивану Бумагину от 1 числа Мая 1853 года по 1 число Января 1857 года — 60 руб. 97 к.Поправок при кладбище с 1853 г. никаких не производилось.Итого в расходы 143 руб. 85 к.К 1 числу Мая 1858 года осталось на приходе денег —81 руб. 9 копеек.Казначей Агарков. 3 числа Июля 1858 года» [6].

Из документа видно, что основная часть собранных средств шла на содержание при кладбище двух сторожей. Для благоустройства кладбища необходимы были добровольные пожертвования состоятельных горожан. Известно, что в 1880-х годах коллежский секретарь Максим Фетисов внес в бюджет городской Думы 1000 рублей на ограду Уреньгинского кладбища и сохранившаяся до наших дней каменная стена вокруг некрополя построена на эти средства.

Для изготовления надгробий, кроме дерева и металла, широко применялся камень, по большей части мрамор. Месторождения мрамора в Златоустовском горном округе были известны с начала XIX века. Постепенно частная добыча мрамора получила широкое распространение, и в конце века ряд златоустовских купцов и предпринимателей арендовали участки мраморных залежей. В городском архиве сохранились прошения М. Т. Баклушина, М. М. Думенова, Ф. А. Лорха, В. А. Казакова о разрешении на добычу мрамора. Из этих документов видно, что добыча мрамора производилась в Пугачевском урочище (в 10 верстах от села Сыростан), близ мельницы Кузнецова (в 6 верстах от Миасса) и в Шишимских горах (близ деревни Медведевки). Большой популярностью в начале ХХ века пользовался шишимский мрамор, отличавшийся чистым белым цветом. Этот мрамор использовался для облицовки фасада музея изящных искусств имени Александра III в Москве (ныне Музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина) и для отделки Большого Ливадийского дворца в Крыму. Фабрику по обработке мрамора в Златоусте имел купец Василий Антипович Казаков, его продукция имела спрос на всем Урале. На фабрике Казакова была изготовлена большая часть мраморных надгробий Уреньгинского кладбища. В городе существовали и различные артели по обработке камня, продукция которых была более грубой и кустарной. Функционировали в Златоусте и частные кузницы (в начале ХХ века их было шестнадцать), в которых можно было заказать кованые изделия: кресты, решетки для могил, различные детали памятника.

На сегодняшний день сохранилось чуть больше двухсот надгробий, часть из которых сброшена с могил и стащена в кучи — поэтому установить, где они находились первоначально, не представляется возможным. Все сохранившиеся дореволюционные надгробия выполнены из камня (в основном из мрамора), и лишь несколько памятников советского периода изготовлены из бетона. Ни одного деревянного креста, который «украшал» могилы бедняков, ни одного надгробия из металла не сохранилось. Кое-где на территории кладбища встречаются ржавые пруты, торчащие из земли: это все, что осталось от разнообразных кованых оград, литых крестов и чугунных плит, уничтоженных без остатка. До сих пор не обнаружено ни одной фотографии кладбищенских памятников, хотя обычай фотографировать похоронные процессии и надгробия существовал с конца XIX века. Поэтому остается надежда, что рано или поздно такие снимки будут найдены.

Обидно, что большая часть памятников исчезла сравнительно недавно, в послевоенное время: многие златоустовцы старшего поколения еще помнят разнообразные обелиски и колонны на могилах, рассказывают даже о мраморных бюстах и фигуре ангела, установленных на захоронениях. Особый интерес вызывали склепы, от которых сейчас остались лишь полузасыпанные ямы. Один из склепов приписывают семейству купца Шишкина, чей дом, один из красивейших в Златоусте, был сломан в конце ХХ века. В склепе купцов Михайловых был похоронен известный художник и гравер Я. Д. Варламов [7] (был женат на дочери купца Федора Михайлова). Житель Златоуста В. Г. Судаков (р. 1931) вспоминает: «В детстве, из любопытства, я с мальчишками часто бегал на кладбище в березовую рощу. Там было много памятников, имелись даже склепы. В один из них мы через пробитое отверстие залезали внутрь. В склепе было темно и пусто — видимо, из него уже все вынесли. Хорошо мне запомнился и другой склеп, сложенный из каменных блоков. Вход в него закрывала железная дверь с массивным замком. Поверх склепа была устроена площадка, устланная мраморными плитами. По углам этой площадки стояли полированные мраморные кубы, наверху которых лежали чугунные шары. Между кубами были натянуты железные цепи, и шары и цепи были окрашены в черный цвет. Посредине площадки стояла круглая каменная беседка с мраморными скамейками внутри. Крышу беседки, сделанную в виде купола, поддерживали мраморные колонны с желобками».

На старом Уреньгинском кладбище, фото 1971 года (автор предположительно А. В. Козлов)

Современные жители Златоуста удивляются мраморным надгробиям в виде пней, где искусно воспроизведенная кора и спилы ветвей деревьев удивляют реалистически точной манерой. Подобные памятники были широко распространены на горнозаводском Урале, и сейчас подобные пеньки можно встретить на кладбищах Екатеринбурга, Полевского, Мраморского. О надгробиях в виде пней в свое время писал крупный уральский искусствовед Б. В. Павловский: «Края надгробной мраморной плиты так заросли сухой желтой травой, что создается впечатление: это прямо из земли выросли небольшие пеньки, тесной семьей окружившие мощный срезанный ствол. Надгробие пронизано печалью об умершем. Корни пней обрезаны, земля не питает их больше живительными соками, жизнь отлетела от них. Умершие пни лесных великанов, когда-то полных жизни и весело шумевших на ветру, воспринимаются как поэтический символ ушедшей человеческой жизни. Следуя натуре, внимательно и точно передает мастер срезы пней, намечая на них слои и сердцевину, великолепно вырезает кору. Низ надгробия, поросший зеленоватым мхом, придает ему особый натуральный оттенок. Глядя на безжизненные останки мраморных деревьев, над которыми шумят могучие вечнозеленые уральские сосны, испытываешь грустное и в то же время светлое чувство, навеянное красотой окружающей природы. Вот почему эти надгробия не создают впечатления непреодолимого отчаяния, гнетущего страха перед смертью» [8].

Несколько подобных мраморных пней сохранилось и на Старом Уреньгинском кладбище, среди них — надгробие семейства Варгановых и памятник на месте погребения титулярного советника А. Ф. Бринкера. Надгробия завершались утраченными ныне крестами, которые часто делались в виде двух тонких стволов. Популярно было и надгробие в виде валуна, на одной стороне которого помещалась надпись, а на вершине устанавливался крест. До наших дней дошли надгробия-валуны В. Р. Ибах и А. А. Горностаева. Надгробие в виде саркофага установлено на могиле Я. Н. Маршалова.

Надгробие на могиле Якова Никитича Маршалова (1834—1905)

Больше всего сохранилось надгробных плит, некоторые из них уже частично скрыты землей. Плиты с могил Н. Линд, М. И. Кабановой, семейства Казаковых дают образцы традиционных для второй половины XIX — начала ХХ века композиций. Рядом с ними — надгробная плита крестьянки И. В. Суходоевой грубой кустарной работы. От многих памятников сохранились лишь части: мраморные кубы с геометрическим и растительным орнаментом, колонны с ниспадающей тканью. На мраморных обломках встречаются изображения якоря (он может символизировать профессию покойного либо конец его земного плавания), венков, гирлянд, ангелов. Сохранился рельеф богоматери с младенцем: их лики старательно стесали чьи-то «усердные» руки. Из надгробий советского периода сохранились единицы. Наиболее интересный памятник 1920-х годов — вертикально установленная мраморная плита, в точности повторяющая по своим очертаниям и размерам плиту дореволюционного периода. Но если надгробие царского времени имеет в центре крест, то в советском монументе этот символ заменен пятиконечной звездой.

Издревле надпись на надгробном памятнике привлекала особое внимание людей — обывателей и исследователей. Существует многовековая традиция литературной эпитафии от античности до наших дней. В России первой известной книгой, посвященной эпитафиям, стал труд бытописателя Москвы А. А. Орлова «Надгробные надписи, собранные Александром Орловым из всех монастырей и со всех кладбищ московских». Сочинение Орлова, вышедшее в 1834 году, с большим интересом читали И. А. Крылов и А. С. Пушкин.

К сожалению, уцелевшие надгробия Старого Уреньгинского кладбища не дают образцов яркой литературной эпитафии, но для истории края они имеют несомненную культурную ценность. Иногда надгробные надписи дают лишь краткую информацию об умершем: имя и фамилию, даты жизни и смерти (порой лишь дату смерти или количество прожитых лет). Среди подобных максимально кратких надписей есть такие: «Каролина ЛИНДЪ. Умерла 8 декабря 1886 г. 82 летъ», «Надежда Ивановна СТАНИСЛАВОВА. 1845—1893 г. 19-го сент.», «Лавруша ГЛАДЫШЕВЪ. 10.IV.1899 г.». Часто в тексте на памятнике упоминается социальный статус покойного, его звание и должность, которые он имел при жизни. Отсюда — ощущение официально-казенного духа в надгробных надписях: «Здесь погребено тело Титулярного советника Александра Федоровича БРИНКЕРЪ. род. 5.IX.1863 г. сконч. IX.1908 г.», «Лекарскiй помощникъ Михаилъ Андреевичъ КАНДАРАТСКIЙ. р. 28.10.1856. † 12.9.1913».

Надгробная плита Каролины Линд (1804—1886)

В надгробных текстах можно встретить краткие фразы в традиционном православном духе: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа», «Миръ праху твоему», «Вечная память», «помяни ее Господи во царствии твоемъ», «Души ихъ во благихъ водворятся», «Святый Боже. Святый крепкий. Святый бессмертный. Помилуй нас!», «Да будет Господи воля твоя», «Грехъ юности моей не помяни», «Неисповедимы судьбы твои господи», «Миръ праху незабвенныхъ», «Переделъ положилъ ея и мне не преидеши», «Аще безаконiя назриша. Господи, господи кто постоитъ».

Надгробие Федора Максимовича Чуксина ( † 14 декабря 1905)

Редко, но встречаются и развернутые эпитафии, в которых выражены чувства родных и близких. Так, на памятнике потомственному почетному гражданину Василию Лузину мы читаем:

На вечную память плиту возлагаяна прахъ намъ милой могилой твоейтвои милые дети женапокорныя воли творца чтимътвою память мы святои молитвы горячия к богу взываяда простит онъ твою грешнуюдушу и вечнаго огня исхититъ.

Более простая эпитафия венчает надгробие И. Е. Лукина:

Покойся добрыйнашъ отецъ праведнымсномъ усердно молимсяда упокоитъ Всевышнiйтвою добрую душу.

Еще реже среди уцелевших надгробий Старого Уреньгинского кладбища можно встретить поэтические строки. Они есть в надгробии Екатерины Зубковой:

О Боже Сильный нашъ СпасительПошли душе ее покойВсели ее в свою обительИ со святыми упокой.

Стихи подобного уровня читаем на памятнике Матроне Шведовой:

Спи спокойно моя дорогаявъ стенахъ обители святойпридет тотъ часъ благословени мы увидимся с тобой.

Надгробная плита Матроны Михайловны Шведовой (1855—1912)

Еще один пример надгробного стихосложения встречается на безымянном монументе:

Архангельскiй Раздаiся ГласъКогда Надъ Сей Моей МогилойНастанетъ Мiру Страшный ЧасъМеня Ты Господи Помилуй.

Вряд ли приведенные эпитафии были оригинальны. Скорее всего, они являются трафаретными поэтическими образцами, популярными среди состоятельных кругов златоустовского населения. Модные строки могли варьироваться. В одном случае встречаем: «Твой светлый образ всегда передо мной // Лишь в смерти одной // Обрела ты вечный покой», в другом: «Спи спокойно наш дорогой, // Только въ смерти желанный покой».

Уникальным по информативности является текст на памятнике Прокопия Меньшенина. Кроме традиционных данных о покойном, приведено точное время смерти «1 iюля 1914 г. въ 4,5 часа по полудни». Далее следует описание жизненных невзгод Прокопия Иоакимовича: «Много ты на своем веку принял страданiй и гоненiй: суд, ссылка в Сибирь, где прожил 30 летъ, а затем возвращён по Высочайшему манифесту Императора Николая II 11 августа 1904 г. Выехав из Сибири в 1906 г. и прожив на родине 6 л. 11 м.». Надгробная надпись включает и лирическую эпитафию:

Спи, не каких забот не зная.Все мы будем там,Где нет ни скорби и печалии указывает автора текста: «Память сiя от любящего сына Гаврiла».

Надгробие Прокопия Иоакимовича Меньшенина (1837—1914)

Как правило, заказчики надгробных памятников завершают эпитафию фразой: «Любящему мужу отъ жены», «детям отъ матери», «отъ любящего семейства», «Любящему сыну отъ матери». Заказчиками памятника М. Ф. Киселева являются его коллеги — рабочие, мастера и служащие механического цеха.

Эпитафия, так же как и оформление памятника, является показателем отношения к умершему его родных и близких, их стремления запечатлеть образ ушедшего человека как личность полную достоинств и добродетелей, а также продемонстрировать всю полноту своего горя от постигшей их утраты. Большую роль тут играли общественное мнение, местные вкусы и мода. Отсюда кичливая пышность, которая была свойственна отдельным монументам. О подобных напыщенных надгробиях писал А. С. Пушкин в незаконченном стихотворении «Когда за городом, задумчив, я брожу // И на публичное кладбище захожу» (1836). Размышляя о торжественных столичных некрополях, поэт иронично замечает:

…Дешевого резца нелепые затеи,Над ними надписи и в прозе и в стихахО добродетелях, о службе и чинах;По старом рогаче вдовицы плач амурный,Ворами со столбов отвинченные урны…

Иначе выглядят могилы сельских кладбищ, где «неукрашенным могилам есть простор», где «близ камней вековых, покрытых желтым мохом // Проходит селянин с молитвой и со вздохом». Бедняк, при жизни едва сводивший концы с концами, получает после смерти деревянный крест, могила его через непродолжительное время зарастает травой, но скромных холмик будет вызывать у прохожих более сентиментальные чувства, чем пышная гробница богача.

Златоустовские краеведы рассказывают, что подобная участь постигла погибших во время беспорядков 13 марта 1903 года: жертвы расстрела (по данным властей их было 45, по мнению советских историков — 69) были похоронены в братской могиле у кладбищенской ограды. Могила эта, не отмеченная памятным знаком, со временем потерялась, и для перезахоронения погибших 13 марта на площади III Интернационала в 1967 году были взяты останки из случайных могил. Автор памятника жертвам расстрела 13 марта 1903 года скульптор В. П. Жариков предлагал установить монумент непосредственно на территории Старого Уреньгинского кладбища, но советские традиции требовали создания революционного некрополя в центре города.

Малоимущих жителей Златоуста и нищих хоронили за счет городской казны. Постановление правительства от 2 августа 1914 года определяло денежную сумму за содержание в больнице нижних воинских чинов, за погребение, за изготовление и установку намогильных крестов. В Уфимской губернии содержание больного воина обходилось в 99 копеек в сутки (без платы за медикаменты), погребение умершего стоило 5 рублей 15 копеек, изготовление и установка креста — 79 копеек [9]. По-другому обстояло дело с погребением именитых и знаменитых людей города: их похороны становились заметным событием в жизни города, и участие в траурной процессии принимали все жители Златоуста. Так хоронили в ограде при железнодорожной церкви у станции Златоуст героя русско-японской войны, командира Мокшанского полка, полковника Павла Петровича Побыванца [10].

Революционные потрясения стали временем, когда похороны превращаются в политические манифестации. На Уреньгинском кладбище хоронят бойцов городского отряда Красной Гвардии, погибших в бою с чехословацкими легионерами на станции Златоуст 27 мая 1918 года. Первым советским монументом становится памятник на могиле 27 подпольщиков, расстрелянных в 1919 году (городской сад, площадь III Интернационала). Автором памятника называют известного златоустовского гравера В. А. Киселева. По его проекту был выполнен обелиск из шишимского мрамора, украшенный бронзовыми лавровыми венками и траурной лентой с выгравированными именами погибших. Обелиск венчает звезда. В несколько измененном виде это надгробие сохранилось до наших дней. На Старом Уреньгинском кладбище сохранился еще один своеобразный памятник гражданской войны. Это скромный бетонный обелиск на могиле Артура Озолина (умер 1.III.1919 года) с необычной эпитафией:

Велики души обязанностиКак мало приходится их исполнять.Велика идея справедливостиКак плохо ее исполняют.

Обелиск на могиле Артура Озолина (1898—1919)

Златоуст в марте 1919 находится под властью армий адмирала Колчака. Отсюда можно предположить, что Озолин был представителем антибольшевистских сил. С другой стороны, памятник на его могиле могли установить уже после прихода красных (на что указывает орфография без «ять»). Парадокс в том, что под подобной эпитафией могли «подписаться» как белые, так и красные: и те, и другие много говорили об «идее справедливости».

От захоронений советского периода сохранились в основном бетонные обелиски и плиты — грубые и кустарные, с кривыми буквами и орфографическими ошибками в тексте. Последнее по времени из сохранившихся памятников, надгробие семейства Клюкиных, датируется 1933 годом. Официально кладбище решением горисполкома с 1 июля 1937 года было закрыто по причине «переполнения».

Надгробие Дмитрия Ефимовича Чепурова ( † 6 января 1920)

За время своего более чем столетнего существования Уреньгинское кладбище, несомненно, было связано у местного населения с различными легендами и историями, слухами и суевериями. Из этого богатого «кладбищенского фольклора» до нас дошла пока лишь одна история из воспоминаний военного летчика Владимира Журавлева [11]. В 1930-х годах будущий летчик в компании друзей-подростков пришел на старое кладбище, чтобы сфотографировать могилу разбившегося во время гастролей в Златоусте циркового актера (родственники покойного просили выслать им фотографию захоронения). Во время фотосъемки молодые люди увидели странные очертания белой фигуры (привидение!) и, объятые страхом, бежали прочь. Впечатление от увиденного было столь велико, что Журавлев — человек, доказавший на фронте свое мужество и не раз смотревший смерти в лицо, — по прошествии многих лет рассказал о поразительном событии в своих воспоминаниях. Остается надеяться, что со временем обнаружатся и будут опубликованы новые документы и факты, связанные со Старым Уреньгинским кладбищем. Пока же история Златоустовского некрополя остается более чем фрагментарной и туманной.

Оставшееся бесхозным кладбище стремительно разрушается: старожилы рассказывают, что с него машинами вывозили на переплавку чугунные плиты и решетки, мраморные надгробия использовались в качестве строительного материала. Отдельные жители тоже не стеснялись поживиться за счет мертвых, благо никакого наказания или осуждения со стороны властей не было. До основания сломали кладбищенскую церковь и часовню, немало порушили и просто «развлечения ради»: с надгробий сбиты рельефы, имена и даты, рядом с «петроглифами» советской эпохи следы современного маркера. Сейчас на территории кладбища пасется скот, обилие пластиковых и стеклянных бутылок указывает на любовь к этому месту окрестных пьяниц, а кучи мусора близ ограды демонстрируют, что жители ближайших домов нашли старому кладбищу новое применение.

Приходится констатировать печальный факт: уникальный Златоустовский некрополь, создававшийся более сотни лет, уничтожен. Лишь жалкие следы оставляем мы от него своим потомкам. Сейчас надо думать о том, как сохранить «Березовую рощу» со ставшими безымянными могилами. Дикостью и кощунством было бы застроить эту территорию какими-либо объектами, ведь слишком много потерял Златоуст из своей 250-летней истории и культуры, слишком мало осталось в черте города мест, где ощущается прошедшая эпоха. Старое Уреньгинское кладбище должно стать историко-заповедной зоной, где каждый человек мог бы почувствовать неразрывные нити, связующие его с прошлым и настоящим, с божественным и земным, с родиной, с вечностью.

Примечания:1. ЗАЧО, ф. И-70, оп. 1, д. 35 (фонд краеведа Тимофеева).2. ЗАЧО, ф. Р-38, оп. 1, д. 128.3. Там же.4. ЗАЧО, ф. И-70, оп. 1, д. 17 (фонд краеведа Тимофеева).5. Переберин Василий (1800, станица Верхнеуральская, Оренбургской губернии — 27.12.1877, Златоуст). Священнослужитель. После окончания в 1825 духовной семинарии — священник Трехсвятительской церкви Златоустовского завода. С 1826 по 1848 — законоучитель в заводской школе, затем в Златоустовском окружном училище (до 1868). В 1873—1877 гг. — протоиерей Свято-Троицкого собора. Пользовался большой любовью и уважением верующих. Неоднократно получал награды и благословения от Святейшего Синода и епархиальных Владык, был благочинным 1 округа Златоустовского уезда. Награжден орденами Святой Анны III ст. с приложением Высочайшей грамоты и Святого Владимира II ст. на Владимирской ленте.6. ЗАЧО, ф. И-24, оп. 1, д. 1751.7. Варламов Яков Данилович (1860—1897), рисовальщик, гравер и насекальщик. Старший мастер и один из ведущих художников цеха украшенного оружия Оружейной фабрики. Изобрел способ воронения полированной стали и новый способ украшения — насечку «по зубу». Изделия, изготовленные по его рисункам, получили награды на выставках в Москве (1882), Екатеринбурге (1887), Копенгагене (1888), Чикаго (1893). Награжден малой серебреной медалью «За усердие» (1892). Личный почетный гражданин (1894).Источники: ЗАЧО, ф. И-19, оп. 1, д. 3608.Литература: Глинкин М. Д. Златоустовская гравюра на стали. — Челябинск, 1967.8. Павловский Б. В. Камнерезное искусство Урала. Свердловск, 1953. С. 115.9. ЗАЧО, ф. И-20, оп. 1, д. 2365.10. Побыванец Павел Петрович (1848—27.02.1905), полковник, командир Мокшанского полка. Окончил Тифлисскую классическую гимназию и Константиновское военное училище. В 1873 ему присвоен первый офицерский чин. Участник русско-турецкой войны 1877—1878 гг. в Закавказье. Награжден золотым оружием. С 1900 командир 214-го Мокшанского батальона, с 1903 — 214-го Мокшанского полка. Во время русско-японской войны 1904—1905 гг. командовал полком в сражениях на реке Шахе и под Мукденом. В бою у станции Синтайцзы смертельно ранен.11. Журавлев Владимир Владимирович (1922—1973), заслуженный штурман-испытатель СССР (1962). С детства жил в Златоусте, увлекался планеризмом, учился в местном аэроклубе. Накануне Великой Отечественной войны окончил Челябинское военное авиационное училище штурманов. Штурман экипажа бомбардировщика 57-го бомбардировочного полка, совершил более 150 боевых вылетов. С 1945 служил в Отдельной летно-испытательной эскадрилье, работал испытателем авиационной техники, установил ряд мировых рекордов. Награжден орденами Красного Знамени, Отечественной войны I ст., «Знаком Почета» и медалями.Лит: Златоустовская энциклопедия. Т. 1. Златоуст, 1994. С. 114—115.