"Голоса из архива"-17: Олег Прокофьев и Лариса Герштейн

Приложение Русской службы BBC News доступно для IOS и Android. Вы можете также подписаться на наш канал в Telegram.

В 17-м выпуске видеопроекта Русской службы Би-би-си - художник и поэт Олег Прокофьев о дневниках своего отца, композитора Сергея Прокофьева, а также певица, химик, бывший вице-мэр Иерусалима Лариса Герштейн - о русских стихах на мелодии блатных песен.

• Ниже можно прочитать расшифровку этих бесед, аподкаст передачи находится здесь

В этом выпуске, который представляет легендарный ведущий Русской службы Би-би-си Сева Новгородцев:

• В 1927 году композитор Сергей Прокофьев вернулся в СССР. В 1991 году в Париже в эмигрантском журнале "Синтаксис" был издан "Дневник-27" - заметки композитора о возращении после девяти лет в Европе и Америке. Он был одним из многих дневников Сергея Прокофьева, которые сегодня изданы на русском и английском языках. Они считаются уникальной хроникой первой половины ХХ века, но в то время большая их часть находилась в труднодоступных архивах в России. Младший сын композитора Олег - художник, скульптор и поэт, который с 1974 года жил в Англии, подготовил рукописи к печати и сам перевел их на английский язык. Он беседовал с писателем и эссеистом, бывшим редактором и ведущим радиообозрения "Уэст-Энд" Зиновием Зиником о том, как к нему попали рукописи отца и почему он решился их опубликовать в 1991 году. Зиновий спросил Олега, что заставило Прокофьева вернуться в СССР в такое время, когда, казалось, безопаснее было оставаться в Париже?

• Лариса Герштейн, певица, основатель иерусалимского фонда Булата Окуджавы, химик по образованию, израильский общественный и политический деятель, была гостем программы "Севаоборот" 4 января 1997 года. Она пела на иврите и русском языке и показала, как, согласно ее теории, музыка может раскрывать настоящее, а иногда и скрытое значение стихов.

Олег Прокофьев: С одной стороны, конечно, у него уже шла какая-то внутренняя психологическая подготовка к этому. Ну, он был пианист, замечательный пианист, он давал концерты, конечно, он мог зарабатывать, но это начинало его тяготить, потому что ему было сорок лет, и вообще он хотел сосредоточиться на композиции и не готовить концерты.

Кроме того у него было какое-то отчуждение от эмиграции в каком то смысле.

Зиновий Зиник: В каком смысле?

О.П.: Ну, например вот, у него был поэт, друг Константин Бальмонт, на стихи которого он писал много романсов. Он ему посвятил свой третий фортепианный концерт; они очень дружили. Он переписывался и несколько раз встречался с Мариной Цветаевой.

Но постепенно это все нарушилось. Бальмонт понемногу спивался, вообще, становился разочарованным, злым, он уже не одобрял поездки Прокофьева, контакты с Советским Союзом. А это уж, не говоря об остальной части эмиграции, которая была в отношении искусств довольно консервативных вкусов, которой не нравилась музыка Прокофьева. Но во всем этом деле есть другой аспект.

Тот аспект, что с Советского Союза, с их стороны, понимали, что Прокофьев достаточно важная фигура, что его надо как-то, ну прельщать, вообще, ему создавать какие-то условия. Какой-то подкуп со стороны, субтильный достаточно, ввелся.

То есть, когда он, там, приезжал, все же концерты проходили с успехом, ему давали какие-то выгодные условия, ему даже выплачивали в долларах гонорары.

З.З.: Скажите, по дневникам, как вам кажется, как это ощущается им? Это ощущается как возвращение или как новая эмиграция?

О.П.: Это интересный вопрос. Я думаю, что он, конечно, старался это считать возвращением, но вы, может быть, и правы. Когда он окончательно переехал - ведь, одно дело ездить, а другое дело поселиться - то тут он, наверное, у него был такой шок какой-то новой эмиграции, какого-то отчуждения.

И неудивительно, что многих советских деятелей, даже таких, ну, добросовестных - нет, что говорить, даже такого человека, как Шостакович - его, наверное, очень раздражало, что, вот приехал, ничего не понимает вообще, пытается это все понять, увидеть в этом какой-то смысл, а на самом деле смысла нет.

Была встреча с Эйзенштейном, и они, который тоже, кстати, был в немилости, они создали такой вообще роскошный, националистический, патриотический фильм «Александр Невский», который, в общем, имеет свои большие заслуги. Написав этот фильм, можно сказать, он после этого был… почти перестал быть, таким эмигрантом, он уже как-то почти укоренился.

З.З.: Вы еще тогда не родились в 1927 году, но у вас, как у человека, читающего дневник своего отца, возникал параллельный дневник?

О.П.: Видите ли, все-таки, я из как бы раннего детства помню образ отца, куда-то уезжающего на какие-то гастроли, концерты. И еще даже во Франции, да и позже, в Советском Союзе. Потом отца вдруг возникающего, понимаете, ниоткуда, как-то… обветренного какими-то далекими бризами.

Знаете, такой поэтический образ, в общем, что-то очень загадочное, интересное. И там… привелось несколько раз с ним ездить куда-то, и все это было очень таинственно, понимаете. И вдруг этот дневник, а дневник - он, в общем, появился буквально три года назад. Моя мать его где-то достала - потому, что он был оставлен во Франции с друзьями.

И мама никому не хотела его давать, между прочим, я уже напечатал его после ее смерти. Вот, вдруг в этом дневнике я узнал, чем на самом деле он занимался. Понимаете, это страшно интересно. Да я конечно уже себя отождествлял с ним, но вот немножко через призму этого детского видения.

З.З.: Это только целая часть гигантского дневникового наследства Прокофьева? Каковы шансы на издание всего?

О.П.: Но остальные дневники находятся в Советском Союзе в Центральном архиве…

З.З.: Каковы размеры этого всего?

О.П.:..литературы и искусства. Видите ли, отец вел дневник с самого раннего детства, юности, примерно лет с пятнадцати, и я это видел - только видел, не читал. Это такие тетрадь за тетрадью, исписанные черными чернилами, которые, конечно, со временем становятся более короткими, лаконичными.

Но, тем не менее, он их ведет практически без перерывов до начала 1930-ых годов, и, как вы видите сами, характерно, что он перестает их вести, когда уже все чаще ездит в Советский Союз, а приехав в Советский Союз, ни о каких дневниках он не думал.

З.З.: Во всяком случае, прочтя, скажем, эти куски дневниковой записи 1927-го года, речь не идет ни о какой самопродаже, самопредательстве в этом шаге возвращения?

О.П.: Нет, ни в коем случае. Он иногда как бы допускает и откровенно в этом признается, как, например, после его концерта, вернее, в первом отделении, отсидев одно отделение, к нему приходит Рыков. А Рыков был тогда как-никак премьер-министр, что ли.

Приходит к нему - он его хорошо описывает: "Вошел ко мне маленький, неряшливый человек с гнилыми зубами" - как бы дает ему любопытный портрет, "и, подойдя ко мне, он сделал несколько комплиментов и спросил, как мне здесь нравится. И я ему ответил, - это самое потрясающее впечатление за мою жизнь".

И комментирует: "Да, и Рыков, довольный, уходит, довольный моим ответом. Ну, что ж, я был вполне искренним, потому что это правда, и я сказал правду, но я не остановился на других аспектах, нету времени, так что я был одновременно и искренний, и дипломатичный". Он прав в этом смысле. Но в нем есть такое стремление, понимаете, не обнажать углов где не нужно.

З.З.: То есть на самом деле, он считал, что ради музыки все дозволено?

О.П.: Ну. музыка прежде всего, да. Видите ли, там все-таки были другие аспекты в этом дневнике - о том, что встречался и с одним бывшим своим приятелем по Америке, который вернулся в Советский Союз и будучи крупным инженером там какой-то фабрики управляет, и тот ему говорит весьма откровенные вещи о коммунистах, о бюрократизме и так далее.

Отец это пишет, или, там, отцу приходится хлопотать за своего двоюродного брата Раевского, который сидит в лагере, и он, там, пытается различными способами ему помочь, и люди ему все обещают, и кажется, вот, действительно это поможет, но, как в последствии выяснилось, это не помогло.