Слово миф фольклор в рассказе А. Платонова «Иван Жох» Текст научной статьи по специальности «Языкознание и литературоведение»

Аннотация научной статьи по языкознанию и литературоведению, автор научной работы — Голованов Игорь Анатольевич

В статье исследуется взаимодействие вербального, мифологического и фольклорного контекстов одного из малоизученных рассказов Андрея Платонова. Через анализ словесного описания и мифо-фольклорного осмысления образов устанавливается соотношение главного героя с его реально-историческим и литературным прототипами, проясняются основы философско-эстетической концепции писателя. Особое внимание уделяется своеобразию поэтического стиля Платонова.

Похожие темы научных работ по языкознанию и литературоведению , автор научной работы — Голованов Игорь Анатольевич

Текст научной работы на тему «Слово миф фольклор в рассказе А. Платонова «Иван Жох»»

[взаимосвязь литературы и языка]

СЛОВО — МИФ — ФОЛЬКЛОР В РАССКАЗЕ А. ПЛАТОНОВА «ИВАН ЖОХ»

IGOR A. GOLOVANOV

WORD — MYTH — FOLKLORE IN A. PLATONOV'S STORY "IVAN ZHOKH"

Игорь Анатольевич Голованов

Доктор филологических наук, профессор кафедры литературы и методики преподавания литературы Челябинского государственного педагогического университета ► ligol@csu.ru

В статье исследуется взаимодействие вербального, мифологического и фольклорного контекстов одного из малоизученных рассказов Андрея Платонова. Через анализ словесного описания и мифо-фольклорного осмысления образов устанавливается соотношение главного героя с его реально-историческим и литературным прототипами, проясняются основы философско-эстетической концепции писателя. Особое внимание уделяется своеобразию поэтического стиля Платонова.

Ключевые слова: языковая образность, мифологическое моделирование, мифо-фольклорный мотив, художественная концепция.

The article inquires interaction of verbal, mythological and folklore contexts of one of the little-studied stories of Andrey P. Platonov. Analyzing verbal description and myth-folklore interpretation of images, the author reveals correlation between the main character and his true historic and literary prototypes. The basics of the main character's philosophical-aesthetic concepts are considered. A special attention is paid to Platonov's specific poetic style.

Keywords: linguistic figurativeness, mythological modeling, myth-folklore motive, artistic composition.

Особое место в ряду произведений малой прозы А. Платонова занимает рассказ «Иван Жох» (1927), дающий представление об авторском понимании истории и своеобразии его художественного воплощения — через глубинное взаимодействие семантики слова, мифологических и фольклорных мотивов и образов.

К возможным источникам рассказа авторы комментариев собрания сочинений А. Платонова1 относят многочисленные статьи, появившиеся в печати в 1925-1926 гг. по случаю 150-летия казни Е. И. Пугачева, пушкинские тексты («Капитанская дочка», «История Пугачева»), книги историков — «Пугачев и его сообщники» Н. Дубровина (СПб., 1884), «Раскольники и острожники» В. Ф. Лифанова (М., 1871). Нет в этом перечне лишь текстов народных преданий и легенд, влияние которых на поэтику рассказа очевидно. Неясны также пути проникновения в художественную концепцию истории А. Платонова мифо-фольклорных мотивов: слышал ли сам писатель сюжеты народной прозы или они известны ему по книжным источникам.

В центре внимания автора — народный бунт и феномен самозванства в русской истории. Первоначальный писательский замысел был значителен — обратиться к пугачевскому восстанию и на основе этого

материала создать роман. Характерен в этом отношении комментарий самого Платонова: «Я хочу Пугачева работать для себя, а не для рынка. Будь он проклят!»2 О серьезности намерений автора свидетельствуют и следующие строки из письма жене: «Пугачева я буду писать долго и старательно, и мне нужно много материала к нему»3. Вполне очевидно, что подготовка к роману велась целенаправленно, но в процессе работы первоначальный замысел трансформировался, и в итоге у Платонова вышел не роман, а лишь его фрагмент в форме рассказа. При этом в центре повествования — не «исторический» Емельян Пугачев, а некий Иван Жох.

Восстание под предводительством Ивана Жоха в рассказе происходит в 1779 году, т. е. через пять лет после подавления пугачевского бунта, и представлено как давно прошедшее. Отказ от образа Пугачева в качестве центрального персонажа, помимо вероятных технических причин, скорее всего, имел концептуальный характер: наличие действующего героя без прямой отсылки к историческому прототипу, а точнее — к историческому имени, открывал перед писателем большую свободу для воплощения авторского замысла. И как бы ни было различным изображение народного восстания у Пушкина и Платонова, диалог последнего со своим великим предшественником, безусловно, велся на страницах рассказа «Иван Жох». В статье о творчестве А. Пушкина и Н. Островского, размышляя о двух различных эпохах, А. Платонов писал: «. сущность самого исторического времени переменилась. Тогда, при Пушкине, шла предыстория человечества; всеобщего исторического смысла не было в сознании людей, или он, этот смысл, смутно предчувствовался лишь немногими: „заря пленительного счастья" была еще далеко за краем земли». И далее: «Целые страны и народы двигались во времени, точно в сумраке, механически, будто в сновидении, меняя свои поколения, переживая и трагические периоды и периоды относительного спокойствия, но ни разу — вплоть до социалистической революции — не испытавши коренного изменения своей судьбы»4. Еще ранее в статье «Пролетарская поэзия» (1922) Платонов сформулировал этот

важный для себя принцип понимания истории и обретения истины: «Историю мы рассматриваем как путь от абстрактного к конкретному, от отвлеченности к реальности, от метафизики к физике, от хаоса к организации»5.

Имя героя рассказа, как и в других произведениях Платонова, значимо, наполнено смыслом. В словаре В. И. Даля рядом с нарицательным словом, от которого образовано прозвище, дается следующее толкование: «Жехъ, жохъ м., тул. край, кромка, ребро, грань || твр. бранно: мужикъ, сЬрякъ, вахлакъ, смурый, черный и грубый муж-ланъ || арх. шутч. старожилъ, родовичъ, коренной, природный житель. || кал. Жуликъ, плутъ, воришка, карманникъ. || Тертый, бывалый, закаленный, опытный дока и наглый плут»6. Как видим, в русском языковом сознании жох связан не только с выражением некоего «края, предела» (в нашем случае — в характере персонажа), но и с представлениями об «опытности, бывалости» человека вплоть до таких особенностей его поведения, как наглость и плутовство. Сравните комментарий к этому слову в толковых словарях ХХ века: «прост. о ловком в делах или прижимистом человеке»7; «вероятно, связано с глаголом жечь, жгу, ср. обжигать 'обманывать, обсчитывать', выжига 'плут, мошенник'»8. Приведенные значения оказываются в разной степени актуализированными в рассказе: «он выходил похожим на крестьянина», глаза его «черные с притаенной хитрецой, в которых светился отменный характер»9. В целом описание внешнего облика Ивана Жоха дается в русле двух традиций — книжной и фольклорной. Его можно сравнить с летописным образом Никиты Кожемяки: «был он среднего роста»10 или мужицким царем в «Истории Пугачева» А. С. Пушкина: «Незнакомец был росту среднего, широкоплеч и худощав, черная борода его начинала седеть»11 (не менее выразительный и одновременно традиционный портрет будущего самозванца дан и в «Капитанской дочке»). Для нас важно подчеркнуть, что штрихи в описании исторического персонажа подчинены общему стремлению автора показать, что в русской истории до ХХ века не было вполне осознанного вектора движения, отсутствовали условия для коренного изменения несовершенства мира.

При первом появлении платоновского героя мы узнаем его истинное имя (Иван Прохоров) и цель — выяснить, не покарает ли царица «просочившихся людей»12. После получения «разрешительной выписи» герой начинает свои странствия по Руси: «Думал он пробраться на Зауралье, — там богатые земли пустыми лежали, — чтобы основать целый раскольничий край». Так постепенно в повествование входит традиционный легендарный мотив «далекой земли» — Беловодья13. Названный фольклорный мотив, отсылая читателя к поэтическому образу страны благополучия, всегда противопоставленному реальному положению дел, позволяет А. Платонову избежать подробной характеристики времени и места происходящих событий: «Народ же всюду говорил одно, что время неспокойное и скорбно чересчур»14. Писатель передает ощущение запустения и безысходности, которое и рождает потребность в «избавителе». Фольклорный мотив «возвращения избавителя» дополнительно подкрепляется в тексте рассуждениями мужиков о том, что правит «не истинный государь», а баба — «полчеловека всего». Такова экспозиция рассказа. Дальнейшее развитие сюжета связано с развертыванием темы царя-самозванца/разбойника. Эта тема в творчестве А. Платонова постепенно обретала определенные очертания. Так, в нескольких стихах из сборника «Голубая глубина», датируемых 1921 годом, мы видим своеобразные поиски героя эпохи. В стихотворении «Небо вверху голубое. » лирический герой соотносит свое внутреннее мироощущение и переживания с двуединым «царем и разбойником»15, а в стихотворении «Сказка» строки:

Мальчик вырос в атамана,

Сжег деревню, мать-отца

И ушел на лодках рано

У земли искать конца16 —

предлагают еще один вариант обретения героем своего предназначения («восстановление утраченной справедливости»). В этом также усматривается авторская отсылка к социально-утопическим представлениям русского народа, наиболее полно и глубоко отраженным в фольклор-

ных легендах о «царе-избавителе» и «народном заступнике»17.

Продолжая сопоставление с пушкинским текстом о Пугачеве, отметим, что если у Пушкина в «Капитанской дочке» представлено максимально «историзованное» художественное исследование взаимоотношений народа и власти, народа и дворянства, то Платонов избирает совершенно другой путь — путь мифологизации, т. е. делает попытку образно-интуитивного осмысления «народного заступника», через обращение к традиционным мифологическим схемам18. Народ, по Платонову, возвышает героя от неразвитости собственного сознания — и это еще одна ключевая тема платоновской прозы 1920-х годов. Главный персонаж рассказа поддается на уговоры купцов изменить маршрут и отправиться на Яик, объявив себя государем Петром III: «. прими ты на себя это звание и поди к раскольникам на Яик. Обещай казакам вольность и свободу, и награжденье по 12 рублей на человека <. > Благочестия ж нету в Москве — горит оно где-то в опоньской стране на Беловодье»19.

Следующий этап конструирования образа царя/народного заступника связан с реализацией мотива узнавания. Иван Жох какое-то время «жил молча», но в определенный момент решил реализовать задуманное. Эпизод узнавания решен в фольклорных традициях, с буквальным цитированием пушкинских и легендарных текстов: казачий староста Денис Пьяных «заметил у Жоха на теле какие-то знаки и щербины от старых ран»20. Сомнения и недоверие старосты очень быстро сменились верой в истинность государя: «после бани Пьяных просил прощения у Жоха за обращение с ним, как с простым человеком»21. По законам устного народного творчества, мотив узнавания в рассказе троится: «Однажды Жох ходил по иргизскому базару и пробовал на возах рыбу за мякоть»22. Через безымянные реплики на базарной площади Платонов передает многоголосицу и «разность» мнений людских (царь — не царь, Петр Федорович — поселенец): «Говорят, это царь будто! Рыбу щупает: постную пищу уважает!» — «Какой такой царь? У нас те-перча царица! А Петр Федорович, что на Яике

жил — того в Москве нововерцы угомонили! Это не царь — эт так: хозяин-поселенец». — «Ну вот поселенец, тебе говорят царь! По обличью и ухватке видать! Другой бы не осмелился рыбу даром щупать! А то вишь и цены не спрашивает, а прямо-таки берет!»23. Третий эпизод узнавания связан с мотивом испытания женщиной, после того как Жох перебрался в уральский поселок Аушин: «Ежели он царь — его баба не возьмет: он целому народу супротивиться может!»24. И вновь возникающие сомнения отметаются самим же народом: «Так он же царь — человек неимоверный!»

Как и в народной прозе, дальнейшее повествование у Платонова опирается на традиции мифологического моделирования образа исторического персонажа — через осуществление им функций царя-«избавителя». Набор этих функций в фольклоре устойчив: одаривание («А я дарю моему народу всю землю и реки, соляные озеры, лесные гущи и старинную веру и прочую вольность»25); военное предводительство («Впереди на донском жеребце ехал Жох — шапка красная, борода серебристая, очи мудрые, слово протяжное: степной русский царь»26); мудрый суд (в эпизоде ухода в Сибирь).

Вместе с тем воспроизведение традиционных мифо-фольклорных схем и моделей у Платонова не приводит к созданию идеального образа царя/народного заступника. Целый ряд деталей, сюжетных характеристик формирует в сознании читателя ощущение «ложности», «мнимости» героя, его целей и судьбы. Решение Ивана Жоха объявить себя государем не было естественным развитием его собственных духовных устремлений, а связано с потребностью использовать жизненную ситуацию: «Дай, — думал, — я себя жирной жизнью угощу — раз она обна-ружилась!»27. Введение в текст топонима Аушин вольно или невольно обращает читателей к теме «края, предела», странничества и первых русских землепроходцев, к освоению северо-восточных окраин России. Аушин в русской истории — название камчадальского селения, на месте которого в 1740 году возник Петропавловский острог (ныне Петропавловск-Камчатский). С ним были связаны первые попытки достичь восточного по-

бережья Сибири и Тихого океана. В платоновской версии Аушин — это уже не тот «неведомый край земли», продвижение к которому может прибавить доблести и уважения, а важный элемент хронотопа, подчеркивающий несовпадение ожиданий раскольников и казаков: перед ними «герой», открывающий уже давно открытые дали. Этим образом Платонов подводит читателей к мысли, что истинное обретение смысла жизни возможно лишь через обретение сознания.

Есть еще одна «червоточина», связанная с образом Ивана Жоха. Она открылась во время пребывания героя в раскольничьем Иргизе: «сведущий знахарь, попытав Жоха за живот, почуял, что в пузе у него завелась змея, которая ночью ползает и нахальничает по всему нутру»28. Здесь реализован один из традиционных мифо-фоль-клорных мотивов — мотив змеи/червя, появление которого в творчестве Платонова не случайно. В одной из своих ранних статей писатель утверж-

дает: «человек вышел из червя»29, и этот тезис явно восходит к библейскому источнику: «Тем менее человек, [который] есть червь. » (Иов. 25, 6). Очевидно, что в Библии человек сравнивается по своему ничтожеству с червем. Истинная «ничтожность» личности обнаруживается у Ивана Жоха. Другой возможный ход размышлений писателя связан с мотивом наказания героя за ослушание, за неправедность дел, с выражением презрения и отвращения к нему, поскольку червь служит образом вечной смерти и вечного мучения (Ис. 66: 24).

Пятая глава повествования продолжает тему противопоставления жизни «мнимой», бессмысленной и смутной с «неимоверной жизнью, цветущей уже второй год»30. Эта новая, настоящая жизнь зародилась в Москве после 1917 года. Через север в районе устья Оби «пять красно-зеленых партизан» решают пробраться в Москву, «к Ленину в соседи». Платонов вновь обращается к мысли о неосознанности своей судьбы героями, заплутавшими в тайге, где «природа не шевелится», а путников окружают «бессмысленные роскошные ландшафты»31. Обессиленный герой (как это часто бывает у Платонова) находится между жизнью и смертью и мечтает только об од-

ном: «Как, действительно, хорошо перемешаться с сырой старой землей и застлаться вечным забвением!»32. Герои оказываются в ситуации, подобной сказочному инициальному переходу, т. е. умиранию в одном качестве и возрождению в другом. Происходящее с ними можно обозначить как обретение себя (=идентификация): «Утром нас так пробрал холод, что мы сразу стали людьми и вспомнили всю свою биографию»33.

В сказочной традиции описан эпизод встречи со стариком «в длинной холстинной рубашке и без порток»; в поэтике легенды изображен «каменный вечный невозможный город»34. Переправа на лодке, на дно которой поставлены деревянные ведра с сытной пищей, отсылает к похоронному обряду, так же как и «безвозвратное путешествие» к Ледовитому океану. Подобные апелляции к фольклорным универсалиям позволяют автору генерализовать мысль о нереальности, призрачности «надменного и задумчивого» города, напоминающего своей архитектурой ионическую культуру далекого, давно умершего прошлого. В этом легендарном утопическом мире нет женщин (для Платонова женщина-мать — обязательный элемент мира). В рассказе попутчика-проводника Кузьмы Сорокина, оформленном как вставной эпизод, происходит окончательное развенчание утопической идеи раскольников о «далекой земле». Вечный Град-на-Дальней реке стал миром «большого достатка и благополучия», «царством покойного богатства и сытой жизни», т. е. по сути миром мертвых, а не живых. «Наверно, богатство и было настоящей силой, что влекла сюда исконных раскольничьих людей? <. > Все прочее — вера в правильность двуперстного сложения руки, осьмиконечный крест, борода и другое — было так, лишь для признака дружной

Кузьма Сорокин, как и Иван Жох, совершает неправильный выбор, он из тех, кому так и не открылся «всеобщий исторический смысл жизни», — отправляется из Вечного Града «через Архангельск на юг — к генералу Деникину! Драться с красными»36. Финал жизни Сорокина предопределен: его убил «таманский командир в камере армавирской тюрьмы в 1920 году»37.

С этой смертью завершается линия Ивана Жоха и его потомков, последователей — тех, кто жил ложной идеей стремления к достатку и благополучию, поэтому и не смог достичь истины. Игумен Георгий, посвятивший жизнь философским поискам, всего лишь «случайность, так сказать жемчужина мечты в том царстве покойного богатства и сытой жизни, что вы прозвали вечным Градом-на-Дальней реке»38. Можно предположить, что именно Алексей, от лица которого ведется повествование, должен был стать тем, кому открылось «коренное изменение своей судьбы». Но это, по-видимому, тема другого произведения, романа, который так и не был написан.

Думается, что открытый финал рассказа «Иван Жох» не столько от незавершенности замысла автора, сколько от непреодолимости задач, которые возникли перед Платоновым-писателем и мыслителем. Обобщая, следует сказать, что незавершенные произведения А. Платонова, несмотря на их сюжетную открытость, вполне можно рассматривать как художественно самодостаточные, идейно и содержательно исчерпанные — в связи с наличием в них устойчивого образно-смыслового ядра, проясненностью актуальных для писателя на тот момент идей, что становится очевидным в процессе последовательного филологического анализа вербального, мифологического и фольклорного контекстов произведения.

1 Платонов А. Усомнившийся Макар: Рассказы 1920-х годов; Стихотворения / Вступ. ст. А. Битова. М.: Время, 2009.

2 Цит. по: Малыгина Н,. Матвеева И. Комментарии к рассказам // Платонов А. Указ. соч. С. 554.

4 Платонов А. Возвращение / Предисл. С. Залыгина; коммент. Н. Корниенко. М., 1989. С. 180.

6 Даль В. И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 1-4. М., 1989. Т. 1. С. 536.

7 Словарь русского языка: В 4 т. / Под ред. А. П. Евгеньевой. Т. 1. М., 1981. С. 488.

8 Толковый словарь русского языка с включением сведений о происхождении слов / Отв. ред. Н. Ю. Шведова. М., 2008. С. 237.

9 Платонов А. Усомнившийся Макар. С. 65.

[взаимосвязь литературы и языка]

10 Памятники литературы Древней Руси. Начало русской литературы. XI — начало XII в. / Сост. и общ. ред. Д. С. Лихачева и Л. А. Дмитриева. М., 1978. С. 139.

11 Пушкин А. С. История Пугачева / Вступ. ст. и примеч. В. И. Коровина. М., 1983. С. 25.

12 Платонов А. Усомнившийся Макар. С. 65.

13 См.: Чистов К. В. Русская народная утопия (генезис и функции социально-утопических легенд). СПб., 2003.

14 Платонов А. Усомнившийся Макар. С. 66.

15 Там же. С. 473.

16 Там же. С. 475.

17 См.: Чистов К. В. Указ. соч.

18 Особенности мифологического моделирования образа царя/народного заступника на материале фольклора, в частности, уральских преданий и легенд, описаны достаточно подробно. См., напр.: Голованов И. А. Мифологическое моделирование образов «народного заступника» и царя в несказочной прозе Урала // Русское литературоведение в новом тысячелетии: матер. I Междунар. науч. конф.: В 2 т. Т. 1. М., 2002. С. 39-48; Криничная Н. А. Русская народная историческая проза: Вопросы генезиса и структуры. М., 1987.

19 Платонов А. Усомнившийся Макар. С. 67.

29 Платонов А. Чутье правды / Сост. В. А. Верин. М., 1990. С. 88.

30 Платонов А. Усомнившийся Макар. С. 78.

46-й МЕЖДУНАРОДНЫЙ СЕМИНАР РУССКОГО ЯЗЫКА В ТИММЕНДОРФЕР ШТРАНДЕ

(Германия, 17 сентября — 01 октября 2011 года)

Этот семинар ежегодно собирает любителей русского языка, студентов, преподавателей, переводчиков из Германии и других европейских стран. Он не утрачивает популярности: в этом году в семинаре участвовало более 50 слушателей самых разных профессий и возрастов, с разным образованием, начиная от школьников, студентов, специалистов-филологов и кончая домохозяйками и пенсионерами.

Обязанный своей известностью почётному доктору СПбГУ Иоганнесу Баару, семинар уже четвёртый год проводился его ученицей Кристиной Мильш, успешно справившейся с весьма нелёгкими обязанностями руководителя и расширившей границы его деятельности: на его базе проводился семинар по подготовке к сертификационному тестированию по русскому языку как иностранному, который вели немецкие коллеги и преподаватель Симферопольского ГУ Н. И. Николенко. Кроме того, в рамках семинара были прочитаны тематические лекции «Функциональные и стилевые особенности современной русской речи» для преподавателей и переводчиков из Гамбурга и слушателей семинара. Проф. В. М. Мокиенко (СПбГУ) рассказал участникам семинара о динамических тенденциях в современном русском языке, рассмотрев определяющие факторы развития и функционирования русской языковой системы: демократизацию нормы литературного языка, насыщение его заимствованиями, влияние средств массовой информации и Интернета и др., доц. И. Г. Гулякова (СПбГУ) познакомила слушателей с разными аспектами современного речевого этикета в различных сферах общения, доц. Л. Н. Григорьева (СПбГУ) рассмотрела различные русские и немецкие этикетные форму-

лы: приветствия, прощания, извинения, пожелания, просьбы, предупреждения и пр.

Методическое руководство семинаром в Тиммендорфер Штранде уже более четверти века осуществляет филологический факультет Санкт-Петербургского государственного университета, хотя в состав преподавателей входят профессора и доценты и из других вузов страны.

Основной формой занятий остаётся разговорная практика, но она дополняется семинарами по переводу, страноведению, русской грамматике и русской литературе. Слушатели заранее предлагают темы специальных семинаров, которые проходят во второй половине дня, и активно их посещают.

В этом году были проведены следующие семинары: «Страницы русской истории» — доц. В. В. Васильев (Симферопольский ГУ), «Русский язык через песню (Анализ поэтических особенностей народной песни и романса)» — доц. И. Г. Гулякова, «Трудные случаи русской грамматики (Глаголы движения, виды глагола)» — доц. Б. Н. Коваленко (СПбГУ), «Русская народная сказка» — доц. В. А. Косова (Казанский ГУ), «Русские пословицы в прошлом и настоящем» — проф. В. М. Мокиенко, «Современная русская литература» — доц. А. Р. Петров (СПбГУ), «Проблемы перевода» — доц. Л. Н. Григорьева, «Русская и украинская кухня» — Н. И. Николенко.

По вечерам читались лекции более общего характера. Так, интерес вызвали такие темы, как «Русский язык сегодня» (В. М. Мокиенко), «Проблемы современной русской ли-