Книжная полкаЛитературный критик Анна Наринская о любимых книгах

В РУБРИКЕ «КНИЖНАЯ ПОЛКА» мы расспрашиваем журналисток, писательниц, учёных, кураторов и других героинь об их литературных предпочтениях и изданиях, которые занимают важное место в их книжном шкафу. Сегодня своими историями о любимых книгах делится книжный критик Анна Наринская.

Анна Наринская

В детстве — да и в юности тоже — если книга мне не нравилась, я на ночь выносила её из комнаты: не хотела спать с ней в одном помещении; мне казалось, что если она будет находиться со мной рядом, я не смогу перестать о ней думать и злиться. Я, кстати, до сих пор злюсь на тексты — но без прежней страстности, конечно. Последней книгой, которую я так вынесла на ночь — лет, наверное, в семнадцать, — была «Волшебная гора» Томаса Манна. Она раздражала меня до судорог, до физической тошноты. Всё в ней казалось претенциозным, надуманным — какое-то многостраничное наведение тени на плетень.

Я, кстати, эту книгу никогда с тех пор не перечитывала и вообще на этой нелюбви к ней успокоилась — возможно, потому что меня поддержал мой новый тогда друг Гриша Дашевский. Не можешь читать Манна, сказал он, не расстраивайся, он не из тех, кто тебя меняет. В тогдашних разговорах выработалось точное, хоть и не очевидное противопоставление Манн/Набоков. Мы почему то считали, что выбрать «для любви» надо только одного из них. Мы выбирали Набокова. Потом Гриша и Набокова разлюбил. Он вообще остывал, я бы даже сказала, принципиально остывал к кумирам юности: Набокову, Бродскому. Я — нет. Я человек ностальгический.

Множество книг я люблю не за то, что в них написано, а за воспоминания о том, как я их читала и что они со мной делали. В этом, конечно, есть самолюбование, которого я стыжусь, но ничего поделать не могу. Помню, когда вышла книга Петра Вайля «Стихи про меня», я на него разозлилась (господи, как много я злюсь, получается), за то, что он в какой-то степени легитимизирует эту «мою» стыдную вещь — дорожить не самим текстом, а своим отражением в нём и какими-то конкретными, сиюминутными переживаниями. Я, например, не могу «объективно» оценить «Пену дней» Бориса Виана, для меня в этой книге главное, что курсе на третьем она меня — особу довольно скованную — изменила практически навсегда. Если так можно писать, подумала, нет — почувствовала я, то, наверное, жить так тоже можно. Я тогда за страшные деньги купила у фарцовщика лиловые колготки — только так, мне казалось, я смогу этой своей новой «виановской» жизни соответствовать.

Так, как в юности, я, конечно, уже не читаю. Недавно я написала читательский манифест, где обещала бросить так называемое умное чтение — с постоянным напряжённым незабыванием, что ты читаешь текст, что действующие лица здесь функции, что книги вообще-то про идеи, а не про, знаете ли, любовь и приключения — и снова начать сочувствовать героям, плакать над их невзгодами и даже немного в них влюбляться. В общем, не только детские книги читать, разумеется, но только детский способ чтения лелеять.

Я не сдержала этого обещания. Я, конечно, и сегодня могу всплакнуть над книгой (скорее всего, той, которую впервые прочла тридцать лет назад), но уровень сердечной вовлечённости утерян. Влюбиться в персонажа, как некогда я искренне была влюблена в Бриана де Буагильбера (как, как Ревекка могла не ответить ему взаимностью?!), или в князя Андрея, уже не могу. И вообще, если, оглядываясь назад, попытаться оценить, что изменилось в моём отношении к чтению и, собственно, в моём чтении за все эти десятки лет, в течение которых я постоянно читаю, можно сказать вот что.

Потеряла я много. Свежесть восприятия, вот эти живые жгучие чувства к героям, беспечность, позволяющую зачитаться до утра, несмотря на то, что завтра рано работать, способность искренне возмущаться бесталанностью и вообще «плохизной», постоянную книжную чесотку — не упустила ли чего, нет ли ещё какой то прекрасной книжки, которую я ещё не. Приобрела одно — свободу. Свободу не читать. Не читать самой и не беспокоиться, читают ли другие.

Раньше мне казалось, что чтение, книги, тексты — это и есть необходимый и достаточный мир, объединяющий и разделяющий меня и других. Понимание друг друга с полуцитаты, совместные воспоминания о том, как и что читалось, да и просто набор сигналов для распознавания своих/чужих, который даёт литература, — всё это было для меня незаменимо. С годами это очарование угасло, проявилась его обманчивость. Человек, любящий всё то же, что и я (даже Мандельштама! Даже Дэшила Хэммета! Даже «Рукопись, найденную в Сарагосе» мою любимую!), может оказаться совершенно чужим. Да и мне самой, возможно, чем браться за очередную книгу, лучше просто полежать, уставясь в потолок. Особенно если хочется. И вообще, чем дальше, тем очевиднее становится: надо стараться делать только то, что хочется, например не читать. Очень верная мысль — не помню, где вычитала.