Как отрезал Крестный отец акционизма Гюнтер Брус о самораспятии и Петре Павленском
Подводя итоги уходящего года, «Лента.ру» составила список лучших публикаций 2016-го года. Этот текст — один из них. Опасная бритва служила ему кистью, собственное тело — холстом, краской — кровь и все, что тело выделяет. Гюнтер Брус, легенда «венского акционизма» — самого кровавого и членовредительского направления в искусстве ХХ века, приехал на открытие своей первой персональной выставки Stoerungszonen («Зоны повреждения») в берлинском музее Martin-Gropius-Bau. Обозреватель Ольга Гердт пообщалась с одним из главных нарушителей европейского спокойствия 1960-1970-х.
В 1965 году художник Гюнтер Брус, облившись белой краской и нарисовав черную линию, делившую тело так, как будто это готовая вот-вот развалиться пополам статуя, отправился гулять по улицам Вены, но далеко не ушел, поскольку за внешний вид, оскорбляющий чувства сограждан, был остановлен полицейским.
Акция называлась «Венская прогулка» (Wiener Spaziergang), и маршрут ее пролегал по центру города. Брус ничего не делал и ни к кому не приставал — он просто шел. «Людям было скорее все равно, они не обращали особого внимания, — вспоминает Брус, — а полицейский спросил, что это я делаю. Я сказал, что я — произведение искусства и тут гуляю. Как произведение».
Крамольная по тем временам мысль, что живопись может выскочить из рамы и гулять по улицам, не поместилась в голове полицейского. Бруса после проверки документов посадили в такси и отправили домой. Акцию фиксировали на кинопленку, а фотографии художника в сопровождении стража порядка облетели весь мир и стали символом двойных стандартов постнацистской Австрии. Сегодня одна из них — на афише первой персональной выставки Гюнтера Бруса в Берлине, в музее Martin-Gropius-Bau.
Художника, перформера, графика, писателя, важнейшего идеолога экстремального акционизма знаменитостью сделала именно эта — самая невинная из всех его арт-провокаций.
«. и онанировал, распевая австрийский гимн»
На пресс-конференции в Martin-Gropius-Bau царит ностальгическое настроение.
«Когда тебя приговорили за осквернение австрийских национальных символов, сколько ты реально отсидел?» — спрашивает Бруса директор музея. «Два месяца». — «Прекра-а-асно! — мечтательно тянет директор и тут же спохватывается под хохот журналистов: — То есть не прекрасно, что я говорю! Ужасно, конечно». 77-летний Брус — худой, спина прямая, взгляд ясный — смеется, когда слушает, как куратор выставки Бритта Шмитц расписывает его почти 50-летней давности «шалости»: «Потом он порезал плечи бритвой, вымазался в фекалиях и онанировал в присутствии 400 человек, распевая австрийский гимн».
Речь о не менее знаменитой, чем «Прогулка», «Акции 33» (33.Aktion), состоявшейся 7 июня 1968 года в рамках серии мероприятий «Искусство и революция» в университете Вены, куда художников-акционистов Гюнтера Бруса, Отто Мюля, Герхарда Рюма, Петера Вайбеля, Освальда Винера и других пригласили студенты-социалисты.
"Венская прогулка". 1965
Фото: Ludwig Hoffenreich / BRUSEUM / Neue Galerie Graz, Universalmuseum Joanneum
«Уни-акцию» бульварная пресса тут же переделала в Uniferkel — «уни-непристойность», открыв сезон травли художников. Гюнтера Бруса, проверив на психическую вменяемость (признали здоровым), приговорили к шести месяцам тюрьмы «за надругательство над государственными символами и ущерб общественной морали». Вслед за Вайбелем, Винером и Рюмом он эмигрировал в Западный Берлин: ресторан EXIL в Кройцберге, где беглые художники основали «Австрийское правительство в изгнании» и фонтанировали идеями и проектами, хоть и исчез после объединения двух Германий, но это по сей день берлинский культ. Обои с рисунком из пивных кружек для ресторана придумал там же тусовавшийся художник, литератор и композитор Дитер Рот (тот самый, что написал пьесу на 174 страницах, состоявшую из одного слова «Мурмель»), а самого Рота на потолке пивного зала в виде парящего божества изобразил Гюнтер Брус.
С «Островом свободы», как называли Западный Берлин, складывалось лучше, чем с Веной. Было весело. Хотя его первая акция на территории Германии — «Архитектура чистого безумия» в Reiff Museum города Аахен — тоже обернулась скандалом: после того как одну из зрительниц вырвало от отвращения прямо на представлении, Брусу грозило обвинение в «нанесении физического ущерба».
Сбывались шутливые угрозы фотографа Людвига Хоффенрайха, причитавшего в 1965-м, когда Гюнтер Брус и Отто Мюль готовились к «Прогулке» — первой скромной попытке вывести акционизм из приватного (до этого тайно собирались по квартирам) в общественное пространство: «Дети, дети, по вам психушка плачет или тюрьма».
От «Архитектуры чистого безумия», впрочем, не осталось дурных запахов, одна только чистая красота, задокументированная в эстетских черно-белых фотографиях: Брус с длинной пшеничной челкой, падающей на глаза, в позе, как будто списанной с ню его любимого художника Эгона Шиле, вспарывает ослепительно белую рубашку и оставляет бритвой длинный след на теле. С визуально уничтожавшими тело самораскрашиваниями и мумификациями было покончено. Тело в акциях Бруса все больше обнажалось, демонстрируя человеческую ранимость и ущербность, оно кровоточило, воняло и было далеко от совершенства — от такого публику тошнило почему-то больше, чем от прежних разваливавшихся на куски живых мертвецов, отсылавших к големам, мумиям, вампирам и прочей высокохудожественной нежити экспрессионистского кино, то есть к «искусству», которому Брус объявил свой анархистский бой, как и социуму, перед которым как будто ставил вопрос ребром: если вы не можете принять собственное тело таким, какое оно есть, во всей его ущербности и непристойности, что и кого вы вообще способны принять?
Неугодное и неудобное, апеллировавшее к тем телам, что идеология национал-социализма объявляла неполноценными и подлежащими уничтожению, тело Гюнтера Бруса принадлежало только ему, и он мог делать с ним все что захочет. Как Ван Гог со своим ухом. Впрочем, напишет он позднее, «стать чемпионом супервангогизма я не горел». Из экстремального акционизма Брус ушел. В 1970-м, после знаменитой Zerreisprobe («Репетиция разрыва»), более известной как «Последняя акция».
Фото: Andreas Pessenlehner / EPA
Почему завязал? Да ну какой там творческий кризис, отмахивается Брус. Все как у шахтеров или полицейских: «Врач сказал, что стало опасно. А у меня была семья, и я хотел возвращаться после работы домой живым и здоровым». У жены Бруса, Анни Брус, немножко другая версия, она озвучила ее в одном их совместном интервью, кажется, ровно для мужа: «Мы тогда крепко ссорились — я просто уже не могла выносить акции, в которых он себя калечил. У нас был ребенок. А он планировал прибить ноги к полу гвоздями. Для меня это было уже слишком. И я сказала: или — или».
«Я как шаман — знал, как отключить боль»
Zerreisprobe из всех записанных на пленку акций художника всегда собирает самое большое количество зрителей. Так было в Вене год назад на большой выставке, посвященной истории венского акционизма и его влиянию на мировой перформанс, так и сейчас — в Берлине. Не потому, что люди мазохисты. Просто каждый наблюдающий до последней секунды 25 минут длящегося самораспятия художника не может поверить, что это не игра. Брус подвергает себя экзекуциям, к которым готовится с тщательностью и хладнокровием соблюдающего технологию хирурга. Разница в том, что режет он не другого, а самого себя. Наносит лезвием раны — зашивает, мочится в стакан — выпивает, зацепив кисти-ступни проволокой, растягивается в позе, напоминающей распятие, из раны на голове ручейком стекает кровь. Брус то истошно вопит, то ровным голосом просит публику дать зажигалку или открыть окно. Он обескураживающее спокоен и делает свое дело, как любой другой профи делал бы любое другое — например, пек бы булочки. Анестезия?
«Для наблюдающих это, наверное, было ужасно, — говорит Брус, — но я был готов к боли и знал, как ее отключить, — это похоже на то, что делают шаманы, я действовал так же».
«Прямой шаманизм» — любимое выражение Бруса. «Прямой» означает ничего не символизирующий. Шаманизм как род экзорцизма. Как действие, цель которого — освободиться от «Я». По сути, пункт четвертый манифеста Бруса: «Художник формирует свое тело как скульптуру, все менее похожую на него самого». Пункт шестой (последний) еще короче: «Художник кончает с собой и становится знаменитым».
В том, что Брус не «первый начал», убеждает его же выставка в Martin-Gropius-Bau. Но уже не акции, а все, что он сделал потом: графика, иллюстрации, рукописные книги, живопись, рисунки, журнальные обложки. Художники от Босха до Климта, чьей темой было поврежденное или трансфорированное тело, становятся «собеседниками» Бруса и предшественниками акционизма, родословную которого он прописывает в цикле, посвященном Гойе, буквально «от руки» и с библейскими интонациями: «Был Брейгель. Был Босх. За Брейгелем и Босхом пришел Гойя. » Никто точно не считал, но у Бруса не меньше 10 тысяч работ. Будь то антиклерикальная сатира La Croce del Veneto, или иллюстрации к Вильяму Блейку, или скандальный цикл Irrwisch, работающий с непристойностью и перверсией, — весь его огромный «бумажный» период показывает, что акционизм как «психоанализ тела» («как Фрейд исследовал душу, так я исследую плоть») на Zerreisprobe не закончился. Просто пережив свою самую радикальную «телесную» фазу, он вернулся в границы холста и традиции.