Один - бог повешенных ⁠ ⁠

Порой добровольное жертвоприношение такого рода совершали и женщины, из чувства преданности к мужьям или чтобы избежать позора. Благородные женщины кимвров и тевтонов, попавшие в плен к римлянам после поражения при Верцеллах в 101 году до нашей эры, повесились на своих косах, которые они сплели в подобие верёвок и зацепили их за ветки деревьев или за оглобли повозок. Эта традиция добровольного самопожертвования, которой покровительствовал Вотан, сохранялась и значительно позднее, во времена викингов. В истории о Хагбарде и Сигне, рассказанной Саксоном Грамматиком в седьмой части «Деяний Данов», повествуется о трагической любви воина Хагбарда к дочери конунга Сигне. Когда Хагбарда приговорили к казни через повешение, он попросил в начале повесить свой красный плащ, развевающийся, как знамя, чтобы посмотреть со стороны, как будет выглядеть после расправы, тем самым подав знак своей возлюбленной, чтобы испытать её верность. Желая во чтобы то ни стало последовать за любимым, Сигне подожгла свою комнату, повесившись вместе с преданными служанками, а после этого и Хагбард со спокойной душой шагнул в петлю.

Ни для кого не секрет, что Один является отчасти шаманом, владыкой смерти и проводником в загробный мир и всех тех, кто умирает достойно. Жертвоприношение Одина это мистическое деяние, совершённое в глубинах священной истории, запечатлённое в преданиях и в памяти североевропейских народов, ставшее вечным символом само преодоления, презрения к смерти, нордической воли и героического духа, стремящегося к постижению самых глубоких таинств, лежащих в загадочных сферах Нави, за порогом небытия:

Острие холодное копья беспощадного

Врезается в грудь, кровь пожирает -

Проходит сквозь ребра его …

Вгрызается в кору дерева, в тело,

Соки пьёт и питается плотью

Самому себе в жертву повешенного …

Девять ночей, девять Чертогов

Кровью сдобрив - смотрел в Бездну

Полуживой и полумертвый …

У Хель Чертогов стоящий одной ногой

И Великанов Руны легли под другую,

Висельников Отца, что сам был повешен.

один кстати сосал повешенным забирая их силы.

Большинство долбаебов жили в средние века. По всему миру!

Как вообще выжили с этими массовыми жертвами и добровольными ритуалами люди !

Типа, За короля и хуяк спрыгнуло 400человек со скалы.

Один же вроде за ноги вешался не ?

FEUERSCHWANZ - Skaldenmet (Official Video, 2022)⁠ ⁠

Никогда такого не было, и вот опять Огнеенох###и обратились к скандинавской мифологии. Эта виса - про Skaldenmet (Мёд поэзии)

Два племени богов, асы и ваны, в знак заключения мира в Асир-ванирской войне, плюнули в бочку. Из этой слюны родилось необыкновенно мудрое существо по имени Квасир. Не было вопроса, на который Квасир не мог бы ответить. Он странствовал по миру и учил людей мудрости. Однажды два злобных брата-дверга — Фьялар и Галар заманили Квасира к себе и убили его. Его кровью они наполнили три чаши, смешали её с мёдом, и получившаяся питьё каждого, кто бы ни отведал его, делало скальдом или учёным. Ради сохранения тайны этого напитка братья убили великана Гиллинга, но старший сын Гиллинга Гуттунг забрал у них «мёд поэзии», как выкуп за смерть отца. И многие ещё погибли, пока мёд поэзии переходил из рук в руки. Наконец, он был спрятан в скалах великаном Суттунгом, и сторожить его была приставлена его дочь по имени Гуннлед. Один задумал получить мёд. Он просверлил дыру в скале, обернулся змеёй и прополз в пещеру, где сидела Гуннлед и соблазнил её. Она позволила ему выпить три глотка мёда, но Один осушил все три чаши. Он вылез обратно и полетел обратно к асам в обличии орла. Там он выплюнул мёд в большую чашу, и с тех пор скальдов зовут «отведавшими мёда поэзии». Но мёда было слишком много, и часть его вылетела у орла из-под хвоста. И говорят, что те, кому достался этот мёд, стали бездарными скальдами.

Мудрый Один⁠ ⁠

Облако тегов скандинавской мифологии⁠ ⁠

Валькнут⁠ ⁠

Один и Имир⁠ ⁠

Один и его спутники⁠ ⁠

В скандинавской мифологии Гери и Фреки — два волка, которые сопровождают бога Одина. На древнеисландском Geri означает «жадный», а Freki — «прожорливый».

В лесу⁠ ⁠

Минутка языческого юмора⁠ ⁠

Один и Тор⁠ ⁠

Mr. Wednesday⁠ ⁠

Подборка имён Одина

Напоминаю⁠ ⁠

Один, со своими волками Гери и Фреки⁠ ⁠

Кто такой Тюр?⁠ ⁠

Автор: Рейвен Кальдера

Перевод: Анна Блейз

В скандинавской мифологии Тюр — бог чести и закона. Это бог-воин, прозываемый господином мечей, покровитель альтинга и божество героической славы. В английском языке его имя носит один из дней недели — вторник (Tuesday).

Тюр — широко известное божество, но происхождение его загадочно. В одних мифах его называют сыном Одина (при этом о матери Тюра не сообщается ничего), а в других — отпрыском йотунов (Хюмира и Хрод), присягнувшим на верность асам и даже похитившим ради них пивной котел у собственного отца. Некоторые из северных язычников, работающих с Тюром, полагают, что две эти версии не исключают друг друга: покинув родного отца, Тюр вполне мог стать приемным сыном Одина.

С исторической точки зрения, Тюр — одно из древнейших германских божеств. Его имя (Tyr) означает просто «бог» и родственно древнеанглийскому Тиу (Tiw), древневерхненемецкому Зиу (Ziu), средненемецкому Туисто (Tuisto) и протоиндоевропейскому Тейваз (Teiwaz; такое же название носит руна, посвященная Тюру). Все эти имена этимологически связаны со словами, обозначающими бога в латыни и санскрите, — deus и дэва соответственно. Таким образом, не исключено, что Тюр когда-то был универсальным божеством неба, но впоследствии обрел более личные черты и «переродился» в скандинавском пантеоне как божество войны и чести. Сохранились смутные указания на то, что у его германского эквивалента была супруга по имени Зису (женский вариант имени Зиу).

Основной миф о Тюре (не считая сюжета о похищении отцовского котла) — это история о том, как за ним закрепился статус бога чести. Асы решили, что Фенрира — божественного волка, олицетворяющего разрушение, — необходимо сковать, и добыли для этого волшебную цепь под названием Глейпнир. Затем они предложили Фенриру попытаться разорвать эту цепь — как он до этого с легкостью разрывал любые оковы. Волк заподозрил неладное и выставил условие: он согласится, чтобы его сковали этой цепью, если кто-то из асов вложит руку ему в пасть. Этот вызов принял Тюр, который был дружен с Фенриром еще с тех пор, как асы похитили его совсем щенком, и, к тому же, славился своей честностью. Волк доверился ему и дал надеть на себя оковы. Но разорвать волшебную цепь не удалось, а снять ее с волка асы отказались. Фенрир впал в ярость и откусил руку Тюру, который, естественно, заранее знал, на что идет. С тех пор Тюра прозывают Одноруким богом — и на старинных изображениях его нетрудно отличить от других асов именно по этой примете.

Кто такой Тор?⁠ ⁠

Автор: Рейвен Кальдера

Перевод: Анна Блейз

Тор, бог грома и гроз, в свое время был одним из самых популярных из всех германо-скандинавских богов, и потому не удивительно, что его молот стал универсальным символом современного северного язычества и Асатру. Его древнеанглийское имя, Тунор, и германское, Донар, происходят, как и, собственно, Тор, от древнегерманского корня со значением «гром». В английском языке в его честь назван один из дней недели — четверг (Thursday). Кроме того, Тор — бог плодородия, силы и освятительных ритуалов. Как и греческий бог-громовержец Зевс, Тор ассоциируется с дубом: из-за особенностей строения коры — морщинистой, изборожденной глубокими складками — это дерево плохо проводит электричество, и когда молния ударяет в него, оно взрывается, рассыпая вокруг горящие головешки, от которых можно зажечь костер. Некоторые исследователи предполагают, что древние люди так и освоили огонь — еще до того, как научились добывать его самостоятельно. Поэтому Тора почитают как божество, подарившее людям тепло и безопасность.

Тор — покровитель простого народа, основную массу которого в древние времена составляли земледельцы. Как бог-громовник, подверженный приступам ярости и мечущий свой молот во всякого, кто вызовет его неудовольствие, Тор — первый воин Асгарда, которого всегда посылают разбираться с врагами и нарушителями спокойствия.

Тор высок, широкоплеч и неимоверно силен (так дает о себе знать кровь его матери-великанши, богини Йорд), рыжеволос и рыжебород. Он порывист и честен, вспыльчив, но отходчив, подчас опрометчив и любит крепко выпить и побуянить, но надежен, как скала, во всех обстоятельствах, где от него зависят другие. Над ним посмеиваются как над простачком, но Тор далеко не глуп. Он лишь исключительно честен и прямодушен — и всегда держит свое слово. Он не терпит лицемерия и уверток, не выносит двусмысленностей и словесных игр на грани лжи. Если уж ты взялся что-то сделать, делай от всего сердца — таково его убеждение. Защищай то, что ты ценишь, исполняй свои обещания, будь верным другом и родичем — и тебе попросту не придется лгать.

Тор — сын Одина от его первой возлюбленной — Йорд, Земли-Матери, которую, в свою очередь, родила древняя богиня ночи, Нотт. Жена Тора, богиня Сив, родила ему дочь по имени Труд. Кроме того, у него есть двое сыновей от великанши Ярнсаксы — Магни («Могучий») и Моди («Гневный»); младший брат Мейли («Скороход»), возможно, рожденный от другого отца, и пасынок Улль, сын Сив от первого брака. Тор разъезжает по небу на колеснице, запряженной двумя козлами (которых зовут Тангриснир и Тангниостр — «Скалящий зубы» и «Скрежещущий зубами»), и мечет как молнию свой молот Мьёлльнир, всякий раз возвращающийся ему прямо в руки. Тор владеет чудесным поясом силы, который называется Менгингьёрд, парой волшебных железных рукавиц, которые носят имя Ярнгрейп, и волшебным посохом под названием Гридаволь. Эти три дара вручила ему богиня-великанша Грид, еще одна возлюбленная его отца, Одина.

Чертог Тора в Асгарде называется Бильскирнир, и это самый большой дом во всех девяти мирах. В нем пятьсот сорок залов, и это, в сущности, целый городок, населенный воинами, как и Вальгалла, — теми, кто присягнул на верность Тору. Главные слуги Тора — Тьяльви и Рёсква, двое из троих детей охотника Аурвандиля (спутника Тора и первого мужа Сив) и великанши по имени Гроа. (Согласно другой версии, Тьяльви и Рёсква — дети простых крестьян, которые впустили Тора переночевать, нечаянно повредили ногу одному из его козлов и отдали детей в услужение Тору в уплату за ущерб.) Они расторопны и сведущи во всех обычаях, принятых в Бильскирнире.

Обычно Тор выглядит как могучий мужчина чуть выше среднего роста, но при необходимости способен становиться огромным, как великан, и потому-то ему так часто доводится выходить на бой против враждебных Асгарду турсов. Однако даже тогда, когда росту в нем не более шести футов, весит он столько же, сколько в своем великанском обличье. Поэтому Биврест, радужный мост, соединяющий Асгард с Мидгардом, его не выдерживает, и Тору приходится ходить вброд через реку Тунд, окружающую Асгард кольцом.

Тору и его приключениям посвящено больше мифов, чем любому другому божеству, за исключением, пожалуй, Локи (а учитывая, что эти два бога часто путешествовали вместе, многие мифы повествуют о них обоих одновременно). Наверное, самая знаменитый из них — миф о том, как грозовой великан Трюм похитил молот Тора и не соглашался вернуть свою добычу, пока ему не отдадут в жены Фрейю. Тор переоделся в женское платье, под видом Фрейи отправился к Трюму и вернул себе молот; Локи при этом сопровождал его в обличье служанки. Широко известны также мифы о встрече Тора с чародеем Утгарда-Локи, о том, как Тор поймал на крючок Мирового Змея и о его победах над многими великанами и великаншами.

Кто такая Фригг?⁠ ⁠

Гудрун из Мимирсбрунна

Перевод: Анна Блейз

В германской мифологии есть несколько пантеонов, и один из них составляют асы — небесные боги и боги-воители. Мир их, Асгард, расположен на самой вершине Мирового Древа. Фригг (или Фригга, как ее еще называют) — их Королева и Мать. Она — жена Одина, Короля и Отца асов, и мать Бальдра, бога света, убитого Локи. Возможно, она же родила Хёда и Хермода, а остальным детям Одина, рожденным от других богинь, — в том числе Хеймдаллю и Тору — она приходится мачехой. При этом Тор — ее младший брат по матери: сама Фригг, как и он, родилась от Йорд, богини земли.

Фригг — богиня брачных союзов (официальных и одобренных обществом — в отличие от неофициальных, которым покровительствуют Фрейр и Герд). Она — защитница дома и семьи, поэтому в прошлом ее высоко чтили замужние женщины. Она несла утешение и помощь роженицам; к ней обращались за помощью во всех делах, связанных с домашним хозяйством, но прежде всего — с прядением, которое было одним из основных женских занятий в странах Северной Европы. Говорили, что сама Фригг — искусная пряха и что она прядет и ткет одежды для всех асов из шерсти облачных овец. Кроме того, ее почитали как богиню фрита (frith), то есть мира и порядка в обществе, и Госпожу пиршественного чертога, которая подносит пирующим мед, провожает воинов на битву и приветствует тех, кто вернулся с победой. Поэтому к ней обращались и за помощью в решении дипломатических вопросов, в особенности на переговорах между вождями. Говорили также, что Фригг обладает даром прорицания и что ей ведомо очень многое, но она молчалива и хранит свои знания в тайне.

Имя Фригг означает «возлюбленная», и ему родственно несколько индоевропейских слов со значениями «жениться», «любить», «жена» и «любимая женщина». Можно предположить, что Фригг, как и Нертус, ассоциировалась со священными болотами: ее жилище в Асгарде носит имя Фенсалир, что значит «Чертог на болотах». У Фригг целая свита служанок, и каждая из них — тоже богиня в своем праве.

Если говорить о мифах, то самую заметную роль Фригг играет в сюжете о гибели Бальдра. Она обходит все миры и берет со всех живых и неживых созданий клятву не причинять вреда ее сыну Бальдру. Клятвы она не взяла лишь с молодого побега омелы, который показался ей совсем безобидным, и бог-трикстер Локи, рассерженный на то, как асы обошлись с его первой женой и детьми, решил этим воспользоваться и сделал из омелы дротик. Узнав, что Бальдр отныне неуязвим, асы принялись забавы ради метать в него копья и камни, и те действительно не причиняли ему никакого вреда. Локи предложил Хёду, слепому брату Бальдра, тоже поучаствовать в общей игре и вложил ему в руку омеловый дротик. Хёд метнул дротик, и Бальдр погиб, а Фригг погрузилась в глубокую скорбь.

Хермод, еще один брат Бальдра, вызвался поехать в Хельхейм и просить Королеву Мертвых, чтобы та отпустила Бальдра. Хель согласилась исполнить его просьбу, но при условии, что Бальдра станут оплакивать все на свете. Тогда Фригг снова пускается в путь, обходит все миры и просит всех оплакать ее сына. Но уже на обратном пути она встречает некую великаншу по имени Тёкк, которая отказывается проливать слезы по Бальдру, заявляя: «Пусть хранит его Хель». Поэтому к Фригг (как и к Сигюн) иногда обращаются как к Матери Скорбящей, с просьбой об утешении тех, кто оплакивает потерю своих возлюбленных.

В другом сюжете Фригг и Один спорят о том, кому из двух враждующих народов даровать победу в битве. Фригг попросила Одина, чтобы тот послал победу ее любимцам, но Один ответил, что победа достанется тем, кого он первыми увидит поутру, когда проснется, — прекрасно зная, что его избранники стоят лагерем неподалеку, а избранники Фригг не успеют прийти вовремя. Но женщины из того народа, которому покровительствовала Фригг, как раз пришли просить о победе для своих мужей. И пока Один спал, Фригг велела им собраться у него под окном, переодевшись в мужскую одежду и зачесав волосы на лицо на манер бород. Проснувшись, Один увидел их и принял за длиннобородых мужчин; так их народ одержал победу над врагами и с тех пор стал называться лангобардами — «длиннобородыми».

Обычно Один относится к Фригг как мудрой помощнице и советчице, и это может свидетельствовать о том, что в Северной Европе языческой эпохи женщины в целом имели более высокий статус, чем в более поздние времена.

Фригг считается образцово верной женой, хотя однажды, когда Один надолго покинул Асгард (возможно, отправившись на поиски мудрости и проведя в странствиях девять лет) и все решили, что он уже не вернется, Фригг стала делить ложе с его братьями, Вили и Ве. Вероятно, этот сюжет восходит к древней традиции, по которой право на власть в стране обеспечивало супружество с признанной королевой, или к еще более архаичному обычаю гостеприимства, согласно которому хозяин дома мог предложить гостю свою жену. Позднее Локи упрекал Фригг за прелюбодеяние с братьями Одина, но сам Один, судя по всему, не поставил ей это в вину и не затаил обиды.

Среди последователей северной религии Фригг очень популярна: она — одна из немногих замужних богинь, в полной мере сохранивших свою силу и влияние и ставших равноправной подругой и спутницей своего мужа. Может показаться, что власть ее ограничена сферой домашнего хозяйства, но как покровительница дипломатии и частного производства Фригг может представать и в роли божественной королевы больших организаций и целых народов и государств. Эта богиня гораздо более многогранна, чем кажется на первый взгляд.

Скала "Один" на Белом море⁠ ⁠

Фрейя – богиня с переменчивым нравом⁠ ⁠

Если Одина в скальдическом эпосе называют не иначе как Всеотец, то Фрейю – прекраснейшей из богинь, и вовсе не потому, что она замужем за владыкой Асгарда (а точнее – за его земным воплощением, Одом). Этимологически с древнескандинавского «Фрейя» (Freyja) переводится как «благородная дама», и это действительно так, ведь Фрейя происходит из древнего рода ванов. Это важный момент – Фрейя живет в Асгарде, но происходит из Ванахейма. Одно из ее эддических имен так и звучит – «Ванадис» (Vanadis), что в переводе с древнескандинавского означает «дочь ванов».

Фрейя – богиня войны, любви, страсти, похоти, раздора, откровенности, мести, богатства, красоты, искренности. В скандинавском пантеоне она занимает особое место, хотя в статусе уступает «официальной» супруге Одина – Фригг. Но как Фрейя оказалась в Асгарде, будучи ваном? Дело в том, что в изначальной войне между асами и ванами ни один из народов долго не мог получить явного превосходства. Поэтому боги заключили мир, обменявшись пленными. В Асгарде остались жить могучий бог морей Ньёрд и его дети – близнецы Фрейя и Фрейр.

В скальдической поэзии Фрейю описывают ее невысокой, стройной, голубоглазой и русоволосой. Согласно Старшей Эдде, красота Фрейи совершенна, с ней не может сравниться ни бог, ни человек. Она ездит в колеснице, запряженной двумя дикими кошками (очевидно – рысями), а ее «домашнее животное» зовут Хильдисвини (в переводе с древнескандинавского – «боевой кабан»). Но не все так просто с любимицей Одина.

Фрейю часто называют богиней войны и разрушения, но в тоже время исландские саги утверждают, будто ее сердце мягко и нежно настолько, что она искренне скорбит по каждой страдающей душе в мире смертных. В этом многоплановом образе уживаются миролюбие и отъявленная ненависть, чистосердечие и жестокость, искренняя любовь и не менее искреннее предательство (о предательстве рассказывает миф, в котором Фрейя заводит себе любовника – Оттара, которого позже превращает в того самого Хильдисвини, чтобы укрыть его от асов и Одина в частности).

Образ Фрейи во многом архитипичен для культур древнего мира. Очевидна прямая аналогия с ирландской Моориган, шумеро-аккадской Иштар (Астарта по-гречески), египетской Исидой. Все эти женщины-богини обладали не самым простым нравом, периодически изменяли своим божественным мужьям, могли как дарить жизнь (и любовь), так и отнимать ее.

Вопреки распространенному заблуждению Фрейя – не предводительница валькирий. Она живет в Фольквангре (дословный перевод с древнескандинавского – «поле людей»), туда попадает половина доблестно падших воинов. Об этом зачастую забывают, а ведь Один забирает в Вальхаллу лишь половину паших, другие достаются Фрейе. Оказавшиеся в Фольквангре не становятся бессмертными эйнхериями, точно неизвестно, чем они занимаются в чертогах Фрейи, по одной из версий – каждую ночь ублажают богиню (что в действительности маловероятно, учитывая оригинальный образ Фрейи, а не поздние легенды, возникшие при очевидном влияние христианства). Фольквангр прекрасен, а его главный зал – Сессрумнир – самое красивое место в Девяти Мирах, там царит вечная весна.

Некоторые исследователи называют Фрейю богиней жатвы. Причем в нескольких смыслах. С одной стороны Фрейе возносят хвалу, когда ждут хорошего урожая. И в тоже время всем известен характер этой богини, которая порой может собирать самую настоящую «кровавую жатву». Она способна даровать эпическую победу в сражении, но если богиня не в духе – жестокое поражение неминуемо.

Также Фрейю считали покровительницей колдовства и ворожбы. По одной из версий именно она научила скандинавских женщин искусству сейда и спа, и именно она дала Одину колдовские знания (за что Локи в соответствующем мифе обзывает Всеотца женоподобным, потому что у скандинавов колдовство считалось женским уделом, исключая гальдр и рунную резьбу).

Один из наиболее распространенных сюжетов, связанных с Фрейей – это описание ее соколиного оперения. Нет мифа, который рассказывает о том, как Фрейя получила этот уникальный артефакт, но известно, что, надевая это оперение, богиня может обращаться изящным соколом, что летает быстрее ветра и может перемещаться меж мирами подобно восьминогому скакуну Одина Слейпниру.

Другой известный миф повествует о том, как Фрейя получила ожерелье Брисингамен (его иногда называют ожерельем Брисингов). В Эддах нет этого мифа, по всей видимости, он появился приблизительно в XV веке (впервые мы встречаем его в трактате «Sottr Thattr», который был написан в 1400 году). Этот факт позволяет предположить, что речь идет о некоей стилизации, целенаправленно созданной христианскими проповедниками, чтобы очернить образ вселюбимой богини (и нужно сказать, что это не единичный случай, тут же можно вспомнить бога-кунзнеца Вёлунда, ставшего впоследствии Воландом, с которого Гёте «срисовал» Мефистофеля).

Согласно этому мифу Фрейя гуляла по Мидгарду и наткнулась на пещеру, которая привела ее в мастерскую Брисингов (братьев-гномов, которых звали Двалин, Берлинг, Грер и Альфригг). В этот момент гномы как раз закончили делать Брисингамен, золотое ожерелье исключительной красоты. Фрейя не устояла перед великолепием ожерелья, но Брисинги согласились отдать его лишь в том случае, если богиня проведет ночь с каждым из них. Фрейя согласилась, но вскоре об этом стало известно Одину (который на тот момент, как утверждает легенда, был ее «официальным» мужем). Разумеется – доложил об этом вездесущий Локи.

Разгневанный Один поручил богу-трикстеру выкрасть ожерелье, что тот и сделал. Обратился мухой и кусал Фрейю до тех пор, пока она не перевернулась на спину. Так Локи сумел снять с нее ожерелье. Проснувшись Фрейя тут же поняла, в чем дело и направилась к «муженьку» за ожерельем. Один отругал Фрейю, сказав, что заниматься подобным вану не подобает, но ожерелье все-таки вернул, правда – с одним условием. Фрея должна была развязать войну между королем Норвегии и одним из его ярлов. Зачем это было нужно Всеотцу – совсем другая история.

По другой версии Брисингамен вернул не Локи, а Хеймдаль, уличивший трикстера в краже и отобравший у него артефакт. Однако в обоих вариантах мифа Фрейя выглядит неприглядно. Однако, как уже было сказано, это достаточно поздний миф, который не имеет отношения к эддическим эпосам.

Еще одна интересная легенда рассказывает о том, как Фрейя полюбила Ода. Од, как уже было сказано, являлся земным воплощением Одина, однако об этом кроме самого Одина никто не знал, поэтому Фрейя честно полагала, что любит «гражданина Мидгарда». А потом Од внезапно пропал, и все отчего-то посчитали, что бедняга погиб. Фрейя была искренне привязана к нему, поэтому гибель любимого разбила ей сердце и с тех пор Фрея безутешна. Часто по ночам она плачет, и тогда из ее глаз катятся золотые слезы. Это древняя легенда, восходящая, по одной из версий, к германским мифам первых веков нашей эры. Здесь Фрейя – богиня искренности и чистоты, она любит беззаветно и страстно, и так же беззаветно страдает, лишившись своего возлюбленного.

P.S. Хочу отметить, что это скорее не статья, а краткий обзор. Потому что в действительности по образу Фрейи в древнескандинавской мифологии есть масса материалов – от фольклорных источников до исследовательских работ археологов. На базе всего этого «добра» реально подготовить обширную публикацию с рассмотрением эволюции образа Фрейи сразу в нескольких аспектах – от художественно-мифологического до экзотерического. И чуть позже я обязательно это сделаю…)

· «Roles of the Northern Goddess» Davidson H.

· «Norse Mythology: A Guide to Gods, Heroes, Rituals, and Beliefs» Lindow J.

· «Dictionary of Northern Mythology» Simek R.

· «Dictionary of Norse Myth and Legend» Orchard A.

Джон Коннолли. Песчаная зыбь⁠ ⁠

Решение вновь открыть дом приходского священника в Черных Песках вызрело нелегко. Чувствовалось, что англиканская церковь в этих местах не приветствуется, хотя антипатия эта была направлена не только против церкви его величества. Точно так же здесь противились и любой другой организованной религии – с самого начала, отсчет которому можно смело обозначить четырьмя столетиями. Часовни, правда, здесь воздвигались, и католическая и протестантская, но спрашивается, что за храмы без молящихся? С таким же успехом у берега можно поставить просто хижину – от нее хоть купальщикам будет прок.

Небольшая католическая церковь была упразднена в конце прошлого века, а впоследствии и вовсе снесена вслед за тем, как пожар порушил ей крышу, а стены вычернил так, то они вполне могли сравниться по цвету с теми самыми песчинками, что дали деревне название. Протестантский дом молитв остался, но пребывал в таком состоянии, что стыдно и сказать. С оцерковлением в Черных Песках все никак не складывалось. Народ в деревне, если его поспрашивать, высказывался в том духе, что никакие церковники ему здесь не нужны, что выжила деревня и даже преуспела сугубо своими собственными трудами и силами – факт, который сложно отрицать. Береговая линия здесь коварна, со стремнинами и скрытыми смертельными течениями, однако за всю историю Черных Песков ни одна душа здесь не погибла на море, и ни одно из суденышек здешней небольшой рыбацкой флотилии не поглотили волны.

При отсутствии церковной общины часовня в Черных Песках содержалась исключительно на средства епископата, а служить туда направлялись лишь худшие и самые отчаявшиеся клирики, чтоб влачить никчемное существование возле моря. Большинство из них тихо спивалось до полного забвения, досаждая местным лишь тем, что те находили их в бесчувствии на обочинах дороги, откуда их приходилось утаскивать домой почивать.

Были, понятно, и исключения – скажем, последний из священников, преподобный Родс, к своему назначению отнесся с истинно миссионерским пылом; это продлилось с полгода, после чего его письма и отчеты в епископат стали поступать все реже. Он указывал, что его начала мучить бессонница, а открытой враждебности со стороны местной паствы хотя и нет, но ее общая апатия сильно его тяготит. Наконец в письме, что пришло от него последним, он признавался, что одиночество и изоляция сказываются на здравости его рассудка, поскольку его начали донимать галлюцинации.

«Я вижу формы на песке, – писал он в том последнем письме. – Слышу голоса, которые нашептывают мне выйти на берег прогуляться, словно само море взывает ко мне по имени. У меня есть страх, что, если я задержусь здесь еще хоть на сколько-нибудь, я выполню просьбу голосов. Я выйду на прогулку и больше не вернусь».

И все-таки он продолжал упорствовать в своих потугах убедить селян сменить свой жизненный уклад. Начал проявлять интерес к истории этой местности, разузнавать о ее прошлом. К нему прибывали посылки с книгами. После смерти в кабинете священника были найдены загадочные тома, испещренные пометками и сносками.

Тело преподобного Родса выбросило на берег близ Черных Песков спустя неделю после того, как было получено его последнее послание. Обстоятельства его кончины во многом так и остались не выяснены. В частности, оказалось, что причиной его смерти стала не гибель в волнах, а удушение. Вскрытие выявило, что его легкие содержат почему-то не воду, а песок.

Но то было несколько десятилетий назад, а вот теперь было вынесено решение вновь открыть церковь в Черных Песках. На ней и ее служителях лежала обязанность не допустить, чтобы община существовала без направляющего света истинной веры. Пусть даже селяне решат повернуться к нему спиной, свет этот все равно должен нисходить на них, а его носителем было поручено стать мне.

Часовня стояла вблизи берега на каменистом мысе. Вокруг были разбросаны сиротливые, обветренные могилы клириков, что справляли здесь службу на протяжении веков и свое последнее дыхание испустили под уханье здешних волн. Преподобный Родс обрел свое последнее пристанище у западной стены часовни; оно было помечено небольшим гранитным крестом. Тропа вела от задней стороны часовни непосредственно к жилищу священника – скромному двухэтажному дому, сложенному из местного камня. Из окна моей спальни открывался вид на пену прибоя, белесым платком накатывающую на черный берег. Впечатление было такое, будто волны пожираются самим песком.

Деревня представляла собой всего лишь кучку домишек, теснящихся вокруг пяти-шести проулков. Была здесь лавка, где продавалось все потребное для селян, от одежной вешалки до колесной смазки. Рядом с лавкой стояла небольшая гостиница.

В первую же неделю своего пребывания я нанес визит и туда, и сюда, уяснив, что ко мне здесь относятся с вежливой осторожностью – без неприязни, но и без радушия. Оба эти заведения принадлежали мистеру Уэбстеру, негласному голове Черных Песков. Был он высок, худ и синевато-бледен как мертвец, а держался подобно гробовщику, примеряющему на глаз особо убогого клиента для дешевого гроба. Мою просьбу разместить расписание служб при гостинице и лавке он учтиво отклонил.

– Как я говорил еще вашему предшественнику, мистер Бенсон, у нас здесь в вашем присутствии, извините, нет надобности, – сообщил он мне с полуулыбкой, когда мы с ним шли по главной улице деревни. Встречные на нашем пути тепло его приветствовали. Мне же адресовались лишь куцые кивки. Глянув один раз через плечо, я заметил, что прохожие поглядывают на меня и обмениваются меж собою фразами.

– Позвольте не согласиться, – возразил я. – Те, кто живет без Бога в душе, всю свою жизнь страждут и нуждаются, хотя сами того, возможно, и не сознают.

– Я не теолог, – заметил Уэбстер, – но мне кажется, что на свете существует множество религий и огромное же множество богов.

Я замер на месте. Это попахивало откровенной ересью.

– Да, мистер Уэбстер, богов и впрямь великое множество, но истинный Бог только один. Все остальное – это суеверие и ошибочные воззрения невежественных людей.

– В самом деле? – удивился Уэбстер. – Я, по-вашему, невежа? А, мистер Бенсон?

– Э… этого я утверждать не берусь, – ответил я в некоторой растерянности. – Во многом вы мне кажетесь весьма эрудированным человеком. Однако в вопросах религии вы олицетворяете самоуверенную слепоту. Жители этой деревни смотрят и равняются на вас. Неужели ж вы используете свое влияние на то, чтобы…

– Чтобы что? – перебил он, и впервые в его глазах вспыхнули огоньки неприкрытого гнева, хотя голос оставался пугающе спокойным. – Для поощрения этих людей идти за богом, который им даже невидим? Который не сулит им ничего, кроме страданий в этой жизни ради надежды на какую-то там загробную идиллию? Как я уже сказал, мистер Бенсон: возможно, помимо вашего бога, существуют и иные. Подревнее.

– Вы хотите сказать, что жители этой деревни… практикуют язычество?

Гнев из его глаз исчез, сменившись привычным спокойствием.

– Этого я вам не говорю. А пытаюсь донести лишь то, что у вас свои воззрения, а у других свои. И каждому, несомненно, есть свое место в существующем порядке вещей. Место для ваших, увы, не здесь.

– Тем не менее, я решаю остаться, – сказал я запальчиво.

Уэбстер в ответ пожал плечами.

– Тогда, возможно, мы еще найдем вам применение, – сказал он с невеселой усмешкой.

– Пламенно надеюсь, – заключил я.

Улыбка Уэбстера стала шире, но больше он ничего не сказал.

Воскресную службу я провел в пустом храме, долженствующий псалм «Господь пастырь мой» спев под крики чаек. Вечером я сидел у окна моего кабинета, глядя на странный черный песок, давший деревне ее название. Окружала меня скудная утварь моего предшественника, сейчас покрытая многолетним слоем пыли. Укладываться спать было еще рано, и я с час перебирал кипы всяких там морских рассказов, топографических изысканий и антологий якобы достоверно раскрытых сверхъестественных явлений (более уместно для низкопробного чтива, чем для библиотеки клирика).

Лишь приступив к осмотру письменного стола, я обнаружил тетрадь. Она лежала в недрах одного из ящиков, среди сохлых трупиков насекомых. Исписано в ней было не более двадцати страниц, однако четкий убористый почерк, знакомый мне по доставшимся в наследство церковным документам, безошибочно указывал на принадлежность рукописи преподобному Родсу.

Здесь содержался его своеобразный отчет об исследованиях истории этого края. В целом анализ был не сказать чтобы последовательный: разные истории о том, как все начиналось, легенды и мифы, феодальные распри. Родс, в частности, выяснил, что Черные Пески были на самом деле гораздо старше, чем трактовало обычное прочтение местной истории. Сама деревня и вправду существовала с начала семнадцатого века, но земли здесь находились в пользовании еще задолго до этого. Родс считал, что ему удалось установить местоположение круга камней, стоявших некогда вблизи берега, а сейчас его центр помечало возвышение в виде каменной плиты, когда-то, вероятно, служившей алтарем. Но какой цели служил тот алтарь? Над этим ответом Родс, вероятно, и бился.

И обнаружил следующее: раз в двадцать лет (плюс-минус неделя от юбилея официального основания поселения – 9 ноября 1603 года) кто-нибудь тонул в водах близ Черных Песков. Записи были неоконченные, и иногда Родсу не удавалось ввести в фазу цикла имя, но в целом схема была ясна. Каждые два десятилетия кто-нибудь пришлый находил здесь свою кончину. Иногда подобные происшествия случались и в промежуточные годы, но в целом смерти со странной последовательностью происходили именно в ноябре. Последней в этом перечне значилась некая Эдит Адамс (2 ноября 1899 г.), однако ее гибель в череде смертей на Черных Песках была не последней. Последней стала смерть самого Родса.

В ту ночь я не спал, а все вслушивался в глухой, ухающий шум моря. В какую-нибудь иную пору он бы меня убаюкивал, но не на этот раз и не в этом месте.

Шепот начался в ночь на 1 ноября, День Всех Святых. Поначалу он звучал как шелест ветра в траве, но, когда я подошел к окну, ветви деревьев там были недвижимы. Тем не менее шепот продолжался – тихий, местами заунывный, с причитаниями, неразборчивыми на слух. Я возвратился на кровать и зажал себе уши подушкой, но шум не утихал до первого света.

Эти же голоса продолжали меня посещать и каждой последующей ночью, приближающей юбилей основания общины; я слышал их, и мне казалось, что они крайне громки и настойчивы. Я просыпался среди ночи и, завернувшись в одеяло, стоял у окна и не моргая смотрел на черный берег. И хотя воздух был безмолвен, мне казалось, что я различаю пряди песка – они взвивались и ветвисто змеились в воздухе, словно предсмертные видения.

Наверстывать сон я пробовал днем, но восстановить ресурсы тела и ума было не так-то легко. Мне досаждали головные боли, а также странные сны на грани пробуждения, где я стоял на черных песках и ощущал за спиной некое присутствие, но, обернувшись, видел лишь пустую дорожку, ведущую к морю. Один из таких снов был настолько тревожным, что я очнулся, мечась в своих спутанных простынях, и уже не смог возобновить отдых. Я поднялся и прошел на свою маленькую кухню в надежде, что кружка теплого молока восстановит во мне собранность. Уже сидя за столом, я вдруг углядел какой-то очажок света, плывущий по мысу к северу – туда, где лежали старые камни, свидетельство каких-то прошлых вер. Оставив молоко, я спешно оделся и, запахнувшись в темный плащ, двинулся через поля к тропинке, что вела к тому древнему капищу. Я был уже невдалеке от нее, когда какое-то неосознанное чувство заставило меня пасть наземь. По мне проплыли две тени – чуть сгорбленные силуэты людей, молчаливо идущих по направлению к камням. Повременив, я встал и тронулся следом; держался я в стороне от тропы и так постепенно добрался до места, откуда был виден алтарь. Возле него стоял в ожидании Уэбстер, а рядом на камне светил фонарь. На Уэбстере было его обычное пальто, фалды которого трепетали на ветру.

– Ну что, принес? – спросил он.

Один из тех, кто пришел – мрачного вида фермер по фамилии Прейтер, – протянул ему коричневый бумажный пакет. Уэбстер полез в него и достал что-то белое – оказывается, столу. Одна из них на неделе загадочно пропала у меня из бельевой корзины; я терялся в догадках куда. Теперь понятно.

– Так ведь все надо совершить честь по чести, – сказал Прейтер. – Так заведено.

– Да, это так. Но настанет время, когда это уже не будет возможно, – сказал он. – Скоро продолжать это будет уже слишком опасно.

– И что тогда? – спросил третий, чьего имени я не знал.

– Тогда, возможно, старые боги умрут, – лаконично ответил Уэбстер. – А с ними умрем и мы.

Он взял столу и вместе со своими спутниками пошел вниз, на песчаный берег. Там они выкопали в песке ямку, куда поместили предмет моего церковного облачения, и закопали его, насыпав сверху бугорок. После этого они отправились обратно к деревне.

Какое-то время я выжидал – а вдруг они вздумают вернуться, – после чего их же тропой спустился на берег. Найти оставленный ими бугорок было минутным делом. Я стоял над ним в нерешительности – в самом деле, как быть? Я верил в Господа – моего Бога, – но вместе с тем ко мне прихлынули образы из моих тревожных снов; вспомнилось и о смертях, выявленных моим предшественником и упомянутых Уэбстером. Меня снедал страх, и я просил, чтобы Господь указал мне путь, направил меня своей десницей, но Он отчего-то медлил.

И вот я, чувствуя, что предаю веру, которую сам же столь пылко отстаивал перед Уэбстером, начал как тать в нощи копать руками, пока не нашел столу. Я вытащил ее из ямы, отряхнул от черного песка и засобирался было домой, но отчего-то вернулся и ту яму закопал. При этом я обнаружил, что пески вокруг меня тихо пришли в движение, образуя формы и очертания, которые моему распаленному уму показались чуть ли не человекоподобными. Стыдясь себя, я удвоил усилия для сокрытия своей невольной кражи.

Остаток ночи я не спал, а мучительно раздумывал над тем, что я нынче видел и слышал.

Следующим утром я спозаранку отправился в деревню. Там я купил хлеба и сыра, после чего остановился возле гостиницы Уэбстера, где тот готовился ко дню. Смотреть мне в глаза он избегал, но я сделал вид, что не улавливаю причины такого поведения.

– Я тут подумал, а не соизволите ли вы отведать со мной чаю? А то у меня с утра, признаться, в ногах слабость, вот я и подумал: с кем бы подкрепиться перед тем, как подаваться домой?

– Если есть желание, – осклабился Уэбстер, – то я могу сыскать и кое-что покрепче.

– Да нет, достаточно будет чаю, – отклонил я его предложение.

Уэбстер удалился на кухню позади стойки, чтобы согреть воды. Отсутствовал он всего пару минут, но за это время я успел сделать все, что намеревался. Из кармана сюртука, что неизменно висел у него на крючке за конторкой, я вынул скомканный носовой платок белого цвета, моля Господа простить мне это прегрешение. Когда Уэбстер вернулся, я как ни в чем не бывало сел с ним чаевничать, опасаясь, как бы его не потянуло чихнуть или высморкаться: тогда он, чего доброго, хватится своего платка. Попив чаю, я предложил оплату, но Уэбстер проявил щедрость.

– За счет заведения, – великодушно отмахнулся он. – В подтверждение дружеского чувства.

– Не сомневаюсь, – сказал я, перед тем как уйти.

Оттуда я пошел прямиком на песчаный берег. Лишь удостоверившись, что за мной никто не наблюдает, я опустился на колени и принялся рыть жесткий темный песок.

Той ночью я не спал, а потому, когда меня принялись звать по имени, не испытал, можно сказать, никакого удивления.

– Мистер Бенсон! Мистер Бенсон, проснитесь!

Под моим окном с фонарем в руках стоял Уэбстер.

– Прошу вас, срочно! Вы нужны! – глядя вверх, выкрикнул он. – Там на берегу какое-то тело!

Я встал с постели, накинул одежду, натянул обувь и спустился к двери. Когда я ее открыл, Уэбстер уже бежал в сторону берега. Над ним колыхалось полукружье зыбкого света, выхватывая из темени сероватую траву.

– Прошу вас, поспешим! – подхлестнул он меня с отдаления возгласом.

Перед тем как поспешить, с подставки для зонтов я не забыл прихватить толстую березовую палку. Она неизменно сопровождала меня во время прогулок; мне же нравилось ощущать ладонью шершавость коры, а сейчас ее вес придавал мне уверенности. Я направился за путеводным светом Уэбстера и, остановившись на гребне дюны, поглядел вниз на песчаный берег. Там, где на берег накатывали волны, лежал какой-то черный сверток размером со спеленатого младенца. Получается, я зря усомнился в Уэбстере и там действительно лежит какой-то пострадавший? Отбросив свои страхи, я ступил на ведущую к морю дорожку. Песок под ногами был мягок и податлив, и ступни неприятно увязали в нем примерно на дюйм. Я пошел. Впереди Уэбстер нетерпеливо подзывал меня подойти ближе, хотя сверток у него в ногах не шевелился, даже когда я опустился рядом на колено и осторожно ткнул сверток палкой. Медленно, дрожащими руками я развернул мокрую черную ткань, открывая его содержимое.

Взгляду открылись клочковатая шерсть, черный нос и длинный розовый язык. Это была собака, дохлая собака. Я поднял голову. Фонарь Уэбстера за это время успел отдалиться; этот человек как будто спешил уйти, оставляя меня на берегу одного.

– Мистер Уэбстер! – окликнул я. – Мистер Уэбстер, что все это значит?

Я собирался встать, но тут мне на секунду как будто обожгло лицо. Я потер это место и увидел на пальцах корочку черного песка. Всюду вокруг меня смещались, двигались, вихрились песчинки. Поднимались и опадали формы, образуя колонны, которые миг держали форму и тут же рассыпались в темные облака, сеясь обратно на берег. Их очертания до странности напоминали людей, только были как-то странно уродливы и горбаты, а черты их спрятаны под толстыми складками волос. Мне показалось, что из их голов ветвятся рога – искривленные изогнутые выросты, словно обвивающие череп с дальнейшим изгибом чуть ли не до шеи. Послышалось перешептывание, и я понял, что на протяжении прошлых ночей мне слышался не голос, а движение песков – шум отдельных молекул, что терлись друг о друга, сливаясь в странные конфигурации с тем, чтобы недолгим своим союзом воссоздать на считаные секунды какие-то древние забытые образы.

Уэбстер теперь бежал к спасительному прикрытию дюн и твердокаменной плиты, покоящейся на выступе мыса; поднятый фонарь он держал перед собой, чтобы не запнуться о выброшенные прибоем водоросли или случайную корягу. Я понесся следом, досадно увязая в песке, обретшем вязкость губки. У себя за спиной я ощущал какую-то растушую исполинскую форму, а затем глаза мои и рот начал забивать песок, словно вокруг моего лица стали вдруг смыкаться пальцы. Я отчаянно плевался и отирал лицо рукавом, но не оглядывался и не прекращал бежать.

Уэбстер впереди постепенно выбивался из сил. Мало-помалу я его настигал, но до дюн это произойти все равно не могло. Когда расстояние между нами сократилось еще на пять-шесть футов, я изо всех своих сил метнул в него березовую палку. Удар пришелся ему по затылку и получился крепким: Уэбстер тяжело и нелепо опрокинулся, фонарь выпал у него из рук, а пролившееся наружу масло вспыхнуло на песке. В этом внезапном взблеске огнистого света я увидел, как остекленело расширились его глаза; однако смотрел он не на меня, а на то, что за мной. Он попытался подняться, но я, перескакивая, ударил его вскользь ногой, и он снова распластался. Уже близок был крутой скат дюны, ноги мои скользили по более легкому и плотному песку. Ухватившись за пучок песчаного тростника, я по инерции вздернул себя наверх и уже оттуда глянул вниз на черные пески.

– Тебе не уйти, – сквозь одышку выдавил снизу Уэбстер. – Это старые боги, боги подлинные.

Встав, он нервными движениями отряхивал песок с одежды. Приближение тех форм он встречал настороженно, но не боязливо.

– Пади им в объятия, – призвал он хрипло. – Такова твоя участь.

– Нет! – выкрикнул я. – Эта участь не моя, равно как и боги.

Из кармана я выдернул свою скомканную столу и показал ему.

– Проверьте-ка свои карманы, мистер Уэбстер. Думаю, вы обнаружите небольшую пропажу.

Он все понял, это стало ясно по его лицу. Он стоял, окруженный пятью или шестью столпообразными смерчами из песка. Видно было, как он пытается прорваться, но неистовость их движения нарастала, ослепляя его и оттягивая назад. И тут они внезапно сгинули, и все стихло. Худой силуэт Уэбстера, обвиснув подобно тряпичной кукле, стоял один-одинешенек в гаснущем свете пролитого фонарного масла. Всякое движение на берегу прекратилось. Уэбстер неуверенно поднял голову в мою сторону и протянул руку наверх. Я в ответ машинально тоже вытянул руку, вниз. Не важно, что он замысливал со мною сделать, я не мог оставить его в опасности.

Наши пальцы почти уже соприкоснулись, когда возле ног Уэбстера обозначилась какая-то форма. Я увидел, как кверху вздымается некий овал с двумя дырами посредине, напоминающими пустые глазницы. Между ними уродливо вытягивалась перепонка носа, окруженная по сторонам неровными угловатыми скулами. И тут вокруг ступней Уэбстера разверзся зев: я разглядел губы и мелькнувшее подобие языка, все это из черного, беспримесного песка. Уэбстер поглядел вниз и зашелся последним воплем, в то время как зев начал втягивать его в себя. Уэбстер лупил кулаками, цеплялся пальцами, судорожно пытаясь как-то замедлить свое сползание, но вот он ушел уже по грудь, затем по шею. Рот вновь раскрылся, но уже беззвучно – его заполнили сонмы песчинок, – и голова скрылась под песком.

А вслед за этим распалось и лицо, оставив лишь мелкую впадину там, где отверстая дыра поглотила человеческую жизнь.

Не бывает спасения без жертвы. Сам Господь послал в мир своего единственного сына, чтобы доказать правдивость этой максимы. Но есть и такие, кто постиг ее на свой лад. Археологические раскопки на месте того каменного алтаря явили взору множество костей, предшествовавших рождению Христа и до возникновения той деревни, – подношение странным божествам, которым поклонялись здешние жители.

Церковь в Черных Песках снова стоит в запустении, а у деревни теперь новый голова. В 1941 году на тот берег упала немецкая бомба, но почему-то не взорвалась. Вместо этого она утонула в песке, а извлечь ее обратно так и не получилось. Напрашивается вывод: если в тех песках утонула авиабомба, то почему там не может сгинуть человек? И тогда тот кусок побережья обнесли колючей проволокой и поставили знаки «вход воспрещен».

Уэбстер ошибался: старые боги забываются не так уж легко. Иногда на том пустынном отрезке берега задувает безлюдный ветер, и тогда над песком там взвиваются причудливые косматые фантазмы, удерживая форму на считаные секунды, прежде чем развеяться и пасть наземь безымянными кучками. Пройдут, возможно, годы, а то и десятилетия, но процесс завершится, и они все-таки добьются своего.