«Одеваясь, младшее поколение в России транслирует гораздо больший уровень свободы»

Поэт, журналист, теоретик моды Линор Горалик преподаёт в Высшей школе экономики курс, посвящённый человеку и его одежде в общественном пространстве. Линор подчёркивает, что костюм – это форма коммуникации. Выбирая одежду, мы транслируем окружающим сообщение, которое рассказывает о нас порой больше, чем мы желаем.

В рамках прошедшего фестиваля «Остров 90-х» в Ельцин Центре Линор Горалик читала лекцию о том, как складываются отношения постсоветского человека с одеждой и как люди воспринимали её на фоне распада прежнего костюмного языка и старой экономики. Автор IMC Елена Бабушкина поговорила с Линор о травмирующем опыте обращения с одеждой в девяностых и его пережитках, настигающих нас по сей день.

На первой лекции по теории костюма я прошу студентов ответить на четыре вопроса. Какую вещь из своего гардероба они никогда не носят? Почему они её не носят? Почему они не выбрасывают её? Что должно произойти, чтобы они её надели? Поиск ответа на эти вопросы помогает убедиться, насколько одежда для нас – эмоционально важная вещь.

Наши воспоминания о периодах жизни прочно связаны с воспоминаниями о том, как мы тогда одевались. Одежда нагружена эмоциями больше, чем мелкие предметы в доме. Статуэтку, купленную или подаренную в 1991 году, мы наблюдаем ежедневно, и наш глаз замыливается. В свою очередь, одежду мы рано или поздно перестаём носить, но когда видим заново – на человеке, на выставке, на фотографии – с нами происходит немыслимой силы переживание. И оно, конечно, не про одежду.

Главное, что мы унаследовали от девяностых – связь некоторых форм одежды с травматическим опытом. Речь о позднесоветской одежде, которую многие люди были вынуждены донашивать в девяностом, девяносто первом и позднее. В тот момент язык моды сбился, понятия об адекватном и актуальном сместились, и мы до сих пор не способны спокойно воспринимать вещи, которые на самом деле изумительно красивы и интересны.

Ровно поэтому, когда три-четыре года назад в масс-маркет вновь вернулись леггинсы, многие женщины испытали реакцию травматического отторжения. То же самое можно сказать о свитерах с люрексом и брюках клёш, о рукавах типа «летучая мышь». Как правило, если элемент одежды вызывает сильную эмоциональную реакцию, последняя связана с глубокими моральными установками. Однако в случае с девяностыми речь совершенно не о морали: это привнесённая травма. До сих пор что-то в нас глубоко сопротивляется при виде вещи с люрексом. Это перестаёт болеть лишь со временем, когда ненавистный предмет одежды становится новым базисом.

Я не верю в существование плохих и хороших вещей. Есть только вещи, в которых человек чувствует себя комфортно или некомфортно. Беда в том, что люди часто пытаются говорить о вкусе, неуловимом понятии, как об универсуме. И когда медиа пытаются дать ответ о том, что такое вкус и безвкусица, в него входит обязательное перечисление какого-то количества вещей, совершенно не имеющего отношения к реальности.

Условные двадцатипятилетние не только менее травмированы, они – по-настоящему другие. С одной стороны, многие очень хорошо помнят бедность родителей и понимают, насколько сложно тем давалось абсолютно всё. С другой стороны, они выросли в другом мире. Советский человек стал консьюмером поздно, современный становится им очень рано. Двадцатипятилетние раньше стали консьюмерами, раньше, нежели моё поколение, вышли на работу.

У поколения миллениалов нет воспоминаний об одежде как о вещи, за которую нужно бороться. Они относятся к ней менее болезненно. Вместе с тем, двадцатипятилетние выросли в гораздо более медийно загруженном мире, иногда придающем одежде сверхзначение, и под этим влиянием им по-своему тяжело.

Сегодня дети оказываются прекрасными советчиками своим родителям. Так принято в области костюма и облика, но для нашей страны это по-своему новый процесс, лично мне ужасно интересный. Коммуникация от младших к старшим работает в определённой среде, где родители понимают, что их дети выросли в мире новых культурных кодов, что их собственные установки работают не так хорошо, как раньше.

Одеваясь, младшее поколение в России транслирует гораздо больший уровень свободы. С одной стороны, они искренне интересуются одеждой, с другой – не стоят перед выбором: либо я ношу это, это и это, либо я социально непригоден. Я вижу гораздо большую свободу выбора, свободу высказываний, свободу от одежды.

Главный фокус костюма и заключается в том, чтобы его не чувствовать. Русский язык хорошо передаёт суть этого процесса. Надевая домашнюю пижаму, мы надеваем костюм расслабленного человека. Как человек, занятый теорией, я понимаю эти явления всё лучше. И мне очень хочется верить, что возможность одеваться не задумываясь – свидетельство того, что травму девяностых мы переработали.