Константин Бальмонт и его стихи о красоте

Евгений Евтушенко характеризует его, словно выдавая собственный автопортрет. Столь глубокое проникновение в недра подсознания с приплюсованной к нему искренностью обеспечивает зеркальный эффект этого гениального автопортрета. Так, впрочем, возникают реминисценции, что в переводе с латыни означает смутные воспоминания, отголоски своей собственной жизни. Этот эпизод напоминает одного незадачливого критика, позабывшего надеть очки от близорукости, когда он попал в фойе картинной галереи и, как ему показалось, стоя перед картиной, сразу же приступил к делу. – Изображенный субъект, – провозгласил он, – неказист и неряшлив, и вряд ли богат интеллектом. – Ты же стоишь перед зеркалом! – резко одернула его жена. Да не обидится и не прогневается на меня Евгений Александрович (высоко ценю его аналитические способности!), но судите сами.

Избалованный звукоигрунчик, меч не раз переползший Тристан, сколько дамских пленительных ручек, как эксперт, прижимал он к устам.

Жил он в столь соблазнительном риске вообще не писать ничего. Его тискали так бальмонтистки, что могли задушить бы его.

Был начитанный он, а не мудрый, был русак, древний инка и галл, а к тому же такой рыжекудрый, что в курсистках пожар зажигал.

Он пьянел, так по детски бушуя, и заносчиво был неказист. В нем жила его тихая Шуя, незадачливый жил гимназист.

Было самым великим секретом, но понятным до боли ему, что он не был великим поэтом, и надменным он был потому.

Он слагал пролетариям гимны, веря в светлое царство труда, но к поэтам не будет взаимна революция никогда.

Тут автобиографичность стихотворения достигает кульминации и в комментариях не нуждается. У Апостола Павла есть такая сентенция: «Итак неизвинителен ты, всякий человек, судящий другого; ибо тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя, потому что, судя другого, делаешь то же» (Рим. 2:1). Как говорится, не в бровь, а в глаз! Отзеркаливание налицо! И, наконец, завершающий штрих евтушенковской характеристики Бальмонта.

Потому что и в нашей России, И в каком-нибудь Тимбукту Никакое не сможет насилье От души полюбить красоту.

А теперь судите сами, насколько бесподобны строки о красоте популярного поэта Серебряного века Константина Бальмонта (1893), которым уже 120 лет:

Одна есть в мире красота. Не красота богов Эллады, И не влюбленная мечта, Не гор тяжелые громады, И не моря, не водопады, Не взоров женских чистота. Одна есть в мире красота – Любви, печали, отреченья, И добровольного мученья За нас распятого Христа.

У Евгения Евтушенко аналогичные строчки выглядит так:

Белый снег на землю выпал. Сжались намертво уста. Твой, Россия, лучший выбор, если выберешь Христа!

Замечательные стихи! Однако пока не о Евтушенко идет речь, о нем предстоит порассуждать в контексте его очередной годовщины. Так когда-то Маяковский недооценивал Надсона и своего современника Есенина. Верно заметил по этому поводу сам Бальмонт:

Нам нравятся поэты, Похожие на нас, Священные предметы, Дабы украсить час, –

Волшебный час величья, Когда, себя сильней, Мы ценим без различья Сверканья всех огней…

А пока вернемся к подлинному портрету Константина Дмитриевича Бальмонта, который родился 15 июня 1867 года в деревне Гумнищи Шуйского уезда Владимирской губернии. Отец, Дмитрий Константинович, служил в Шуйском уездном суде председателем уездной земской управы. Мать, Вера Николаевна, была образованной женщиной, и сильно повлияла на будущее мировоззрение поэта, введя его в мир музыки, словесности, истории. Как известно, Бальмонт поглощал огромное количество книг, был полиглотом, изучившим до 16 языков, кроме литературы и искусства увлекался историей, этнографией и химией. Символист Бальмонт детально разработал импрессионистическую ветвь этого направления. Его поэтический мир – уникальный мир тонких мимолетных наблюдений и чувствований. Кстати, в конце 1890-х он был широко известен как талантливый переводчик с норвежского, испанского, английского и других языков. В 1894 году он написал стихотворение «Зачем?», в котором молитвенно обращается к Богу:

Господь, Господь, внемли, я плачу, я тоскую, Тебе молюсь в вечерней мгле. Зачем Ты даровал мне душу неземную — И приковал меня к земле? Я говорб с Тобой сквозь тьму тысячелетий, Я говорю Тебе, Творец, Что мы обмануты, мы плачем, точно дети, И ищем: где же наш Отец? Когда б хоть миг один звучал Твой голос внятно, Я был бы рад сиянью дня, Но жизнь, любовь, и смерть — все страшно, непонятно, Все неизбежно для меня. Велик Ты, Господи, но мир Твой неприветен, Как все великое, он нем, И тысячи веков напрасен, безответен Мой скорбный крик «Зачем, зачем. »

В другом стихотворении «Засветилася лампада» он продолжает молитву:

Помолись со мной, родная, Чтобы жизнь светлей прошла, Чтобы нас стезя земная Вместе к гробу привела.

Над пучиной неизвестной Пусть мы склонимся вдвоем, Пусть чудесный гимн небесный Вместе Богу мы споем.

Стихотворение «Молитва» еще раз подтверждает истину, что настоящая поэзия – всегда молитва:

Господи Боже, склони свои взоры К нам, истомленным суровой борьбой, Словом Твоим подвигаются горы, Камни как тающий воск пред Тобой!

Тьму отделил Ты от яркого света, Создал Ты небо, и Небо небес, Землю, что трепетом жизни согрета, Мир, преисполненный скрытых чудес!

Создал Ты рай – чтоб изгнать нас из рая. Боже опять нас к себе возврати, Мы истомились, во мраке блуждая, Если мы грешны, прости нас, прости!

Не искушай нас бесцельным страданьем, Не утомляй непосильной борьбой, Дай возвратиться к Тебе с упованьем, Дай нам, о Господи, слиться с Тобой!

Имя Твое непонятно и чудно, Боже наш, Отче наш, полный любви! Боже, нам горько, нам страшно, нам трудно, Сжалься, о, сжалься, мы – дети Твои!

В стихотворении «Кому я молюсь?» поэт констатирует и уточняет:

И только Он, Кто всех их видит С незримой высоты, Кто бледной травки не обидит, В Чьем лоне я и ты, – Лишь только Он, всегда блаженный, Ничем не утомлен, И жизнь с ее игрой мгновенной Пред ним скользит, как сон.

Никем не понят и незнаем, Он любит свет и тьму, И круг заветный мы свершаем, Чтобы придти к Нему. Как луч от Солнца, в жгучем зное, Сквозь бездну мглы скользим, И вновь – к Нему, в святом покое, И вот мы снова – с Ним!

Молитвенный диалог с Богом занимал существенное место в творчестве Бальмонта, как он однажды признался в стихотворении «Белая страна» (1899):

Но еще влачу я этой жизни бремя, Но еще куда-то тянется дорога. Я один в просторах, где умолкло время, Не с кем говорить мне, не с кем, кроме Бога.

В 1903 году вышел один из лучших сборников поэта "Будем как солнце". А намедни, за антиправительственное стихотворение "Маленький султан", прочитанное на литературном вечере в городской думе, местные власти выслали Бальмонта из Петербурга, запретив ему проживание и в других университетских городах. К выходу сборника «Только любовь. Семицветник» (1903) поэт пользовался всероссийской славой. Его окружали восторженные поклонники и почитательницы. «Появился целый разряд барышень и юных дам „бальмонтисток“ – разные Зиночки, Любы, Катеньки беспрестанно толклись у нас, восхищались Бальмонтом. Он, конечно, распускал паруса и блаженно плыл по ветру» — вспоминал соседствовавший с Бальмонтом Б. Зайцев. Поэтические кружки «бальмонистов» стремились подражать кумиру не только в поэзии, но и в жизни. В 1896 году Валерий Брюсов писал о «школе Бальмонта», причисляя к ней Мирру Лохвицкую: «Все они перенимают у Бальмонта и внешность: блистательную отделку стиха, щеголяние рифмами, созвучаниями, — и самую сущность его поэзии». Константин Бальмонт, как заметила Тэффи (сестра М. Лохвицкой – Надежда), «удивил и восхитил своим „перезвоном хрустальных созвучий“, которые влились в душу с первым весенним счастьем». «…Россия была именно влюблена в Бальмонта… Его читали, декламировали и пели с эстрады. Кавалеры нашептывали его слова своим дамам, гимназистки переписывали в тетрадки…». Многие поэты, в частности, Мирра Лохвицкая, Валерий Брюсов, Андрей Белый, Вячеслав Иванов, Максимилиан Волошин и Сергей Городецкий посвящали ему стихотворения. Всё было у него: слава, популярность и сумбурная богемная жизнь, которая сопровождалась попытками самоубийства.

Чудесное стихотворение Бальмонта «На мотив псалма XVIII-го» эстафетно и преемственно продолжает славословия Давида:

Ночь ночи открывает знанье, Дню ото дня передается речь. Чтоб славу Господа непопранной сберечь, Восславить Господа должны Его созданья.

Все от Него – и жизнь, и смерть. У ног Его легли, простерлись бездны, О помыслах Его вещает громко твердь, Во славу дел Его сияет светоч звездный.

Выходит Солнце-исполин, Как будто бы жених из брачного чертога, Смеется светлый лик лугов, садов, долин, От края в край небес идет его дорога.

Свят, свят Господь, Зиждитель мой! Перед лицом Твоим рассеялась забота. И сладостней, чем мед, и слаще капель сота Единый жизни миг, дарованный Тобой!

Фрагменты его стихотворения «Драгоценные камни» (1900) я использовал для иллюстрации разделов своей книги «Самоцветы разума» в 2000 году.

Камень Иоанна, нежный изумруд, Драгоценный камень ангелов небесных, – Перед теми двери рая отомкнут, Кто тебя полюбит в помыслах чудесных, – Цвет расцветшей жизни, светлый изумруд!

Твердая опора запредельных тронов, Яшма, талисман апостола Петра, – Храм, где все мы можем отдохнуть от стонов В час, когда приходит трудная пора, – Яшма, украшенье запредельных тронов!

Камень огневой неверного Фомы, Яркий хризолит оттенка золотого, – Ты маяк сознанья над прибоем тьмы, Чрез тебя мы в Боге убедимся снова, – Хризолит прекрасный мудрого Фомы!

Символы престолов, временно забытых, Гиацинт, агат, и дымный аметист, – После заблуждений, сердцем пережитых, К небу возвратится тот, кто сердцем чист, – Легкий мрак престолов, временно забытых!

Радость высших духов, огненный рубин, Цвета красной крови, цвета страстной жизни, – Между драгоценных камней властелин, Ты нам обещаешь жизнь в иной отчизне, – Камень высших духов, огненный рубин!

Умер поэт 23 декабря 1942 года на 75-м году жизни от пневмонии. Похоронен под Парижем, где жил последние годы. И завершить это эссе мне хочется его стихотворением «Не бойся жизни», созданным в 1912 году:

«Бойся жизни, – говорят мне, – В том веление Христово». О, неправда! Это голос не Христа. Нет, в Христе была живая красота. Он любил, Он вечность влил в одно мгновенье. Дал нам хлеб, и дал вино, и дал забвенье, Боль украсил, смерть убил, призвав на суд. Будем жить и будем пить вино минут!