«Нам удалось заглянуть в очень закрытый мир» Марк Франкетти о зоне «Черный беркут», иерархии заключенных и фильме «Приговоренные»

На Московском фестивале показывают документальный фильм журналиста Марка Франкетти и режиссера Ника Рида «Приговоренные» — о «Черном беркуте», одной из самых закрытых зон России, где отбывает наказание 260 человек. Среди них те, кто в 90-е годы был приговорен к смертной казни, а после введения моратория получил 25 лет тюремного срока. Франкетти рассказал «Афише» о своих героях и о том, как меняется психология человека в четырехметровой камере.

— Глядя на то, в каких условиях люди должны провести по 25 лет, начинаешь задумываться о том, что более гуманно — смертная казнь или такой пожизненный срок.

— На самом деле мы совсем не хотели делать фильм о пенитенциарной системе. Хотя, конечно, все, что с ними там делают, — абсолютно бессмысленно. Они не работают, хотя вокруг сотни километров леса. Просто взять и закрыть человека навсегда, не дав ему даже возможности что-то делать, — это ужасно. Не хотелось размышлять на тему «расстреливать или нет». Другое дело — когда об этом говорят сами заключенные, и причем не просто какое-то философское «бла-бла-бла», а конкретные примеры: человеку заменили расстрел на 25 лет, и он на следующий день повесился.

— Как вы выбирали героев?

— Мы провели 50 предварительных интервью, и найти правильного было не так просто. Хотели интересной истории, рассказчика хорошего, чтобы он неглупый был. Чтобы типажи были разные и позиции у них были разные: по поводу преступления, наказания, исправления. В итоге мы их нашли. Там есть два героя-антагониста, которые сейчас отбывают пожизненное. Тимур — наемный убийца. Ему всего сорок, но он человек старых понятий. Стал преступником осознанно. Так и говорил нам: «У меня к этому всегда был талант». Он не псих, не маньяк, хорошо образован, отлично говорит. И на остановке просто так тебя убивать не будет. А другой, Максим, напился и убил шестерых, один — ребенок. Сложно себе представить, чтобы какой-то судья взял на себя ответственность такого человека когда-нибудь отпустить на волю. Это не первый срок у него, в момент убийства он только два месяца как освободился. История типично русская. Впал в забытье, очнулся, а вокруг шесть трупов. Такое в Италии невозможно, там не пьют так. А в России куча таких историй — друзья выпивали, потом что-то перемкнуло в голове, и один убил другого. Максим был откровенен, сам про себя говорил: «Я знаю, я опасен для общества». Без всякой чуши — я хороший, я не виновен. Мы хотели говорить только с людьми, которые открыто говорят о своих преступлениях. Еще Максим сам выбрал одиночную камеру. Нам он объяснял, что там он чувствует себя спокойнее — конфликтов меньше. А нам, естественно, очень был нужен человек из одиночки. Потому что одиночная камера — это что-то. Когда первый раз передо мной открыли дверь в эту камеру, было ощущение такое, как будто мне кто-то в морду дал — четыре квадратных метра; только съемки с камеры слежения дают представление о том, какая она маленькая. Можно снимать круглосуточно, но самые страшные кадры — все равно эти.

— А многие говорили о своей невиновности?

— Это интересный момент. Те, кто уже 20 лет сидит в бараке, для них этой темы не существует. Они могут сказать — я не убивал пять человек, а убил три. Процессуальные нарушения были у всех. И претензии есть у всех. Дело в том, что я на эту зону попал в первый раз 13 лет назад — писал репортаж для The Sunday Times, так вот тогда вообще никто не отрицал своей вины. А сейчас среди тех, кто получил пожизненное, как минимум треть говорит — «я не виновен». Это говорит о том, как изменилась Россия за эти 13 лет. Люди больше понимают, у них есть больше доступа к правозащитникам, они знают больше о правах человека, Страсбургском суде, и даже сотрудники гораздо болезненнее реагируют на жалобы. Притом что жалобы пишет каждый второй. До смешного доходит — маньяк убил 16 женщин и пишет жалобу: «Я убил не 16, а всего 5». Нам при этом было довольно важно сохранить баланс, чтобы зритель не сочувствовал героям. Мы хотели, чтобы было интересно их слушать и смотреть, но не сопереживать им.

— Это сложно. Местами ваше кино прямо слезу прошибает, когда смотришь, в каких условиях этим людям приходится существовать. И как максимум, что тебе позволено, — через стекло четыре часа пообщаться с родственниками, которые доезжают туда раз в десять лет.

— Да. Это очень сложно. Но мы для этого специально показали начальника колонии. Он там 26 лет провел, он жесткий, но справедливый. И он несколько раз повторяет, что это страшные преступники и что он лично — за смертную казнь. Они не жертвы, но и фильм не об их преступлениях, а о том, как меняется сознание, о том, что происходит с человеком, когда его закрывают в четырехметровой камере на 23 часа в сутки (час на прогулку). Мы это не проговариваем в фильме, но вопрос невольно возникает — а есть ли смысл в такой жизни?

— Для меня это и было самым интересным: как не сойти с ума, как каждый день на протяжении стольких лет находить мотивацию, помогающую жить дальше?

— У нас там герой, который сидит уже почти двадцать лет, говорит: «Меня вот спрашивают, как ты не сошел с ума за столько лет? А я не говорю, что мы не сошли с ума здесь. Одна треть как минимум точно сойдет с ума». Меняется восприятие реальности. Что происходит с человеком, когда вычитается все?

— В чем они эту мотивацию находят, как вам кажется?

— Кто-то просто существует, как овощ. Но нам были интересны люди, у которых какая-то внутренняя борьба происходит. Например, наш герой Тимур — он говорил: «Я помню все свои преступления — это и есть самое страшное наказание. Постоянный самоанализ». Он говорил, что, когда приехал на зону, думал: «Ну, ничего, я преступник, это мой образ жизни. И значит, я точно смогу существовать в таких условиях». Но чем дальше, тем становится сложнее: день за днем ты только и делаешь, что анализируешь собственное прошлое. Там понимаешь, что восприятие реальности гораздо важнее, чем сама реальность. Когда смотришь на эту историю с воли, тебе кажется — человек заперт там навсегда, нет смысла жить, лучше самоубийство. И в принципе они это знают, но мозги начинают по-другому работать. Человек хочет жить. И все начинают сказки себе рассказывать. Кто знает? Может, будет какая-то амнистия, пересмотр дела. Это не рациональная вещь. Я, например, всем задавал вопрос — сложнее или проще, когда тебя кто-то ждет на воле? И все отвечали по-разному. Многие говорили — гораздо сложнее, потому что тянет. А кого-то это поддерживает, потому что они живут жизнью своих родственников.

«Человеку заменили расстрел на 25 лет, и он на следующий день повесился»

— У вас к двум главным героям приезжают родственники. Это вы устроили?

— На свидания приезжают очень редко. В основном люди очень бедные, и добираться туда тяжело. В нашем случае оба героя не видели родственников по пять лет. Я сказал: «Если бы вы мне разрешили снять первые двадцать минут и последние, я бы оплатил дорогу». Как-то в разговоре с Максимом выяснилось, что у него брат есть и он тоже сидит за убийство. Двадцать лет ему дали. И вот мать — два сына, оба убийцы. Оба сидят. А она при этом нормальная женщина, не алкоголичка. Просто в селе, в котором они живут в Сибири, вокруг пять зон, они постоянно жили среди зэков. Когда ты с ней разговариваешь, она начинает рассказывать, какой сын хороший, как он между сроками приезжал домой и пирожки ей пек.

— При этом есть еще один удивительный момент: они живут надеждой на освобождение, а потом проходит какой-то переломный момент, и наступает страх свободы.

— Особенно для тех, кто в бараке живет. Это люди, которые совершили преступления в 90-е. Это была другая страна. Другие деньги, одежда, телефоны, манера разговаривать. Все другое. И представьте, что на эту новую страну вы смотрите из глухой тайги.

— Там есть иерархия своя внутренняя?

— Конечно. Иерархия нас с самого начала очень интересовала. Мы, например, искали опущенных. И был человек, который все рассказал, но отказался наотрез дать интервью на камеру. И мы уже думали, может быть, только аудио записать, без картинки. Мне было интересно заглянуть в очень закрытый мир, и в итоге нам это удалось. Вот, например, история человека, который стал опущенным по своей воле. Опущенный — это же не обязательно тот, кто сексом занимается. Если ты сексом занимаешься, ты — рабочий петух. А опущенный – это просто самая низкая каста. С другой стороны, это значит, и спрос с тебя небольшой. Это своего рода броня. И вот этот человек, чтобы порвать связи с братвой, пошел на зону опущенным. Женился по переписке на девушке, которую в детстве изнасиловали, и она хотела понять психологию преступника. Теперь у них уже двое детей. Такое может быть только в России. Понятно, что когда человек сидит один или вдвоем в камере, иерархия, конечно, другая, чем в бараке. Но люди не сидят вдвоем все время, сокамерники меняются. И потом тот, кто живет по понятиям, никогда не будет сидеть в одной камере с опущенным, который, например, ребенка изнасиловал. Никогда не будет.

— Что значит не будет?

— Начнутся проблемы. Избиение, насилие. Конечно, в бараке, где 150 человек вместе живут, иерархия другая.