Народ не требовал подарков, ему бы заморозки - дай.

Жил да был на свете Дед. Ну, как жил… Он больше был, чем жил, а вот когда начал жить – тогда и прослыл Морозом. Был он и в КПСС, и в КГБ, Мороз наш, но вот именно, что был. Присутствовал, числился, хотя и присягу, конечно же давал, и взносы платил. И даже, говорят, разок с пистолетом одним готов был защищать «конторскую» территорию в Германии, которая сокрушительно объединилась – защищать от толпы, от воссоединившейся нации. Дед работал в должности подполковника там по всякой мелочи – но вот, и ему вместе со всеми контингентами пришёл срок переехать посевернее. В северную столицу.

Дед был милейшим служакой, и вовсе даже не засерчал на тех людей, из-за которых разъярённая толпа объединившихся немцев пыталась его и Деда Маркуса едва ли не линчевать… Разок в северной столице Дед даже потчевал в серёдке лихолетья самого Горби – в шикарном ресторане. Заискивающе улыбался ему, не помня зла – ведь это не Дед присяге и родине, это они ему изменили. И в роковые дни августа, ещё задолго до окончательных для родины холодов, Дед говорил на видеокамеру, что радости от изгнания бюста Дедушки из кабинетов КГБ – не испытывает, хотя искренне ненавидел большевиков за разрушение основы рыночных отношений, за покушение на частную собственность, за изгнание соли нации - капиталистов.

И вот отверзлись врата фортуны – то ли в ответ на те слова, сказанные на преждевременных похоронах родины, то ли просто по блату. Дед стал царём. Царю Борису было трудно править и такому преемнику он обрадовался сразу. Новый царь первым делом объявил, что Великий Устюг – подлинный адрес его. Национальным духом воспрянул народ: это ж если всемирный Дед, подарочный монополист проживает у нас, так ведь есть чем гордиться!

Гордиться краями проживания народа к тому моменту действительно было сложновато: при царе Борисе новые хозяева земли так выкосили заводы да фабрики как нерентбельные и в подмётки иностранным негодящие – что оставалось в Деда Мороза только и поверить. И чтобы веру эту укрепить, продолжал тысячами заводы закрывать наш Мороз, да попутно посадил Дед одного и борзоватых бояр прежнего царя в острог надолго, попилив при этом между своими друзьями его Трубу и его нефть. Нефть-то, правда, была не боярская, а народная, но Дед став царём обзаводился, конечно, своими боярами. На газ посадил одного, на нефть – другого, а воеводой поставил третьего, который больше сказками да языками занимался прежде, а в войске практически не служил.

Начал подмораживать Дед свою страну, в которой теперь частная собственность, основа Рынка – была свята и неприкосновенна. И не столько бояре-то мёрзли (наоборот, в число заморско заметных предоходнейших, зажиточных бояр попадало с каждым годом царствования Деда по десятку-другому), сколько народец – но народу мороз был приятен после долгой оттепели, которая и изъела ржавчиной заводы с фабриками… Коли подмораживает, так значит ради чего-то ужимаемся, для будущего замораживаемся – к процветанию царство ведёт Мороз, думал народ-то.

А Дед, став Морозом, вот только тут-то и зажил! В снегурочки к нему и гимнастки набивались, бывало – но не в них счастье. Купцы сами понесли Деду подарки, куски своих доходнейших предприятий – от Деда подарков и вовсе не требуя… Может, тут у них так много изменилось за времена моей службы германской героической? - думал всё Дед. Когда же они, эти сущие дети, а не народ – потребуют свои подарки, свою нефть да газ, свои школы да больницы, что я в частные лавочки переделываю, ведь всё это им полагается по правилам предыдущей, долгой сказки.

Поражался им Дед – но коли хотели, так он и морозил. Отмораживал целые отрасли – а народ, наблюдая, как он со своими оленями по стране красиво скачет, всё славил его да славил… Как же оставить такой народ наивный – и, главное, кому? Ведь это только наш Дед, не прежним царям ровня, может сжалиться над ним, подыграть, подпеть, подгимнИть… Другие бы сразу понаставили памятников тем царям, которые этот народ держали в чёрном теле, и никаких бы даже оленей по телевизору не показывали, чтоб е тратить из казны лишнего.

Впрочем, Мороз и впрямь увлёкся управлением опустошаемых его друзьями из Устюга земель – тут ведь уже и не до подарков. Тут только успевай подмораживать, как того требует народ, успевай сажать да пилить. Вот взял и подморозил на много лет накопительную часть пенсий чтобы тем самым, кто так любил и поддерживал Деда в новогодние (для него) выборные дни, именно этим верным подданным – сделать побольнее. Ну, чтоб с кого-то в народе начать встряску – вы когда же подарки-то потребуете? Или мне так с ними и уезжать?

Но от года к году никто о подарках и не вспоминал. Дед даже забеспокоился: а придут ли они в следующий раз под ёлку-то? Может, бороду сдать другому деду – на другого придут, так ведь важно чтобы хоровод удался, а там и дальше можно газом да нефтью друзьям из Устюга торговать с прибылями личными невообразимыми по меркам той страны, которая попрала основы Рынка…

А годы-то шли, борода-то росла – не карнавальная, а собственная, и народ только хуже становился. Решил тогда Дед притвориться что уходит – а своего очередного дружка подсадить на трон ледяной. Что, мол, получится? Зря проверял: народец, как оттепель наметилась, сразу, не дожидаясь даже конца декабря, высыпал на площади – как раз к концу года и царствования Дружка было дело. И так зашатал народ трон, что впервые вышиб слезу у Деда – искренней любви слезу, что-то оттаяло в нём тогда. Всё-таки небезнадёжен этот народ, думал Дед – его конечно придётся ещё и поморозить, и поголодать, и просто проредить, но когда-то он всё1 же обратится ко мне за подарками, и пробьют часы мою Полночь!

Перехватил трон у Дружка Дед тогда, воспылав к народу новой любовью – и продолжал распродавать всё то, что когда-то лежало под ёлкой для всех. И даже от той Трубы, что сиделый боярин утратил – отпилил кусок заморскому южному Санте, даже двум, чтоб не подумали об Устюге плохо. Подходил очередной новый, к тому же ещё и високосный год – и Дед забеспокоился, как народ, придёт ли за подарками. Для начала побросал ему, как голубям, сухариков – повысил по царской линии пару пособий, отмороженным частью пенсии старикам разовую выплату назначил, в честь Нового года, родителям тоже, ну – чтобы начали вспоминать, зачем Дед Мороз существует…

А всё не шли к его ёлке народы-хороводы. Нашёл тогда смешного усатого коллегу Дед – чтоб не на бороду, так на усы пошли посмотреть, чтоб иней новогодний на них заискрился феерически. Тот Дед-Напарник был очень похож на Чарли Чаплина, и такая ёлка обещала быть наилучшей за долгие годы работы Дедом Морозом его, «конторского», «немца».

Однако случилось непредсказуемое: от долгих заморозков остановились часы, не пробило двенадцать, и вот тогда, чтобы их запустить – народ пришёл, даже ёлки повалил, чтоб смастерить из них то ли лестницы, то ли баррикады, чтоб хоть вверх, хоть ползком под пулями опричными, но до часов достать, чтоб запустить вручную.