Два "К" "обречены играть друг с другом всю жизнь"
Матч был посвящен 25-й годовщине первого матча Каспарова и Карпова за мировую шахматную корону. Сотрудник Русской службы Би-би-си Марк Григорян, сам большой любитель шахмат, побывавший на одной из игр между легендарными шахматистами в московском зале им. Чайковского и следивший за их последующими матчами, рассказывает о том, чем они ему запомнились.
В те годы я учился в аспирантуре в Москве и несколько месяцев в году проводил там. А так как я еще и увлекался шахматами, то не побывать на матче было бы неправильно и неестественно.
Играли в Концертном зале имени Чайковского. Если бы такой матч проходил сегодня, то всех зрителей, разумеется, проводили бы через металлоискатели. Но 25 лет назад этого не было, а понятие "секьюрити" существовало разве что в книжках о капиталистическом Западе.
Казалось, каждый третий человек в фойе зала имени Чайковского был молод, подтянут, одет в темно-серый костюм и внимательно осматривал, буквально ощупывал глазами всех, кто попадал в поле его зрения. Глаза у них были какие-то тоже одинаковые – холодные, злые, без какого-либо выражения. Даже не строгие, а так… пустые.
Взгляды были пронизывающие, острые, какие-то беспощадные. Не знаю, были эти ребята работниками КГБ или комсомольцами-активистами, но их присутствие в таком количестве делало фойе местом довольно неуютным.
И я прошел в зал. На входе стояла пара контролеров, а рядом с ними – вы, наверно, уже догадались – пара ребят в темно-серых костюмах. Справа от сцены сидели болельщики Карпова. Слева – Каспарова. Правая сторона зала отсвечивала болотной зеленью полковничьих мундиров.
Мы быстро, просто и понятно объясняем, что случилось, почему это важно и что будет дальше.
Конец истории Подкаст
Такого количества полковников я, кажется, не видел за всю предыдущую жизнь. И это было естественно, ведь Карпов представлял спортивный клуб ЦСКА. Левая сторона была азербайджанско-армянско-еврейской. Это бросалось в глаза.
Шахматы в зале Чайковского
Ровно в пять часов вечера соперники сошлись на сцене, пожали друг другу руки, и партия началась.
Неожиданностью для меня стало, что Каспаров задумался перед тем, как сделать свой первый ход. Он сидел, не начиная игру, около минуты. Видимо, надо было собраться, сконцентрироваться, настроиться. И вот, он протянул руку, двинул пешку и записал ход на специальном бланке протокола. Карпов тоже ход сделал не сразу. Подумал, собрался и… пешка черных двинулась вперед, и партия началась.
Не спеша, но довольно быстро соперники сделали ходов 16-17. На все это ушло меньше получаса. И вдруг, сделав очередной ход, Каспаров быстро встал из-за стола и ушел куда-то за кулисы. Карпов остался на сцене один.
Видимо, он сделал какой-то новый, неожиданный для соперника ход, который должен был заставить Карпова задуматься. Так оно и было. Наступил миттельшпиль – средняя часть партии, когда играющим надо было решать стратегические задачи.
Ход партии замедлился. Над каждым ходом теперь игроки задумывались минут на 30-40. Зрители потянулись в буфет, где давали советские бутерброды с колбасой и советскую же пепси-колу. Повсюду висели мониторы, на которых можно было видеть позицию и одиноко сидящего на сцене шахматиста (второй, как правило, в это время находился где-то за кулисами, в своей комнате отдыха).
Шахматные страсти
В буфетной очереди за мной стоял парень.
Каспаров победил в суперматче в Валенсии со счетом 9:3
"Не дадут Гарику выиграть, ни за что не дадут", - сказал он.
"Он же еврей! А евреям в этой стране никуда ходу нет. Вот я уже третий год пытаюсь поступить в аспирантуру. Не дают. "
Я молчал, не зная, как прокомментировать его откровения.
"Вот и тебе, наверно, так же трудно. – продолжил он. – Ты же тоже еврей".
"Да нет, вроде", – сделал я слабую попытку отбиться, так как не был евреем, да и в аспирантуре учился. Но он перебил меня.
"Значит, тебе повезло. Евреям тоже иногда везет. А вот я никак не пробьюсь. Как приношу документы сдавать, так печать ставят на лицо – это у них знак такой – и все, пиши пропало".
За час до окончания партии двери зала закрывались, чтобы никто не мог войти или выйти. Дело шло к эндшпилю, завершающей стадии партии, когда на доске уже нет ферзей, и игра становится быстрее и динамичнее.
Напряжение в зале достигло апогея. Он наполнялся энергией такой силы, что, казалось, ее можно было ощущать как нечто материальное. Складывалось впечатление, что если поднять в воздух две проволоки, то между ними начнет пробегать искра. Молодые люди в серых костюмах бдительно всматривались в зрителей.
"Ох-хох, – не сказал, а буквально выдохнул сидевший недалеко от меня мужчина, – когда же все это кончится".
Два темно-серых костюма подошли к нему и вывели из зала. "Нельзя шуметь, это нарушение", – сказали они. Никто не посмел даже пикнуть.
Вывели и двух друзей – мужчин средних лет, у которых нашли маленькие дорожные шахматы. Почему-то в зал запрещалось приносить доски и фигуры. Подсказок боялись, что ли?
"Сейчас он сыграет ладьей на це-шесть", – возбужденно шептал семи-восьмилетний мальчик, сидевший рядом со мной.
"Не говори глупостей, – одергивал его отец. – Много ты понимаешь!"
Гроссмейстер сделал ход, предсказанный мальчиком. На мальчика стали поглядывать соседи.
"А сейчас он не возьмет пешку, а пойдет конем", – снова возбужденно шептал мальчик. Я смотрел на большую демонстрационную доску, не понимая, почему нельзя пешку брать и при чем здесь конь. Но через минуту-другую на сцене делался именно ход конем. Акции юного шахматиста резко шли вверх.
"Ну все, – говорил мальчик, – это ничья. Еще два-три хода и позиция совсем выдохнется".
Словно услышав его, Карпов и Каспаров пожали друг другу руки и стали что-то писать на бланках. На демонстрационные доски вывесили значки ½ - ½ . Ничья. В зале раздались аплодисменты. Карповская сторона аплодировала сильнее нашей.
"Третий разряд по шахматам", – гордо сказал отец, глядя по сторонам. Сосед с уважением потрепал мальчика по хохолку.
Ленинградская партия
Третий матч игрался в Лондоне и Ленинграде. И если Лондон был для меня городом, в реальность существования которого трудно поверить, потому что для ереванского эм-эн-эса [младшего научного сотрудника] был он так же недосягаем, как Зурбаган или, скажем, Изумрудный Город. А вот Ленинград…
И я придумал себе в Ленинграде дело. Созвонился с коллегами из Института имени Герцена и приехал, чтобы рассказать им о теме своей диссертации. А так как я все равно был в Москве в очередной своей аспирантской поездке, то и стоило это не очень дорого.
За полчаса до начала очередной партии я был у гостиницы "Ленинградская". Таких же, как я, искателей "лишнего билетика" было человек 100. То есть шансы мои были близки к нулю. Но я исправно маячил перед входом, веря в счастливую судьбу и благосклонность небес. И они-таки оказались ко мне благосклонны. Из темноты вынырнул мужчина лет сорока, похожий на еврея, подошел ко мне и спросил:
"Разумеется, за Каспарова".
"Хорошо. У меня есть для вас билет. Пять рублей – отдаю по номиналу".
Так я попал на 19-ю партию. Она была по-своему драматичной, и дело было вот в чем. Победив в 16-й партии, Каспаров стал опережать Карпова на три очка. Казалось, что ему остается совсем немного, чтобы дожать соперника и окончательно утвердиться на олимпе. Но Карпов выиграл 17-ю, потом – 18-ю, и отставал уже всего на одно очко. Скажу сразу – выиграл он и 19-ю, сравняв, таким образом, счет.
Три победы Карпова подряд вызвали сильнейший раздор в лагере Каспарова, одного из его тренеров обвинили в предательстве. Но главное, что он сумел собраться и выиграл 22-ю партию. К этому моменту, однако, я уже был в Москве.
Шахматы, красота и… жизнь
Казалось, эти двое были обречены играть друг против друга всю жизнь. Казалось также, что они стали уже неотделимы друг от друга – как черное от белого, свет от тени, день от ночи или добро от зла. И неважно, за кого вы болели в то время, потому что, когда они оказывались друг напротив друга за шахматной доской, на ней рождались красота и энергия.
Получалось, что два "К" оказывались… соавторами. Оказывается, только им вдвоем было под силу создавать партии такой красоты. Да, когда я сейчас пытаюсь проанализировать, что именно мне помнится из этих партий, я понимаю, что каспаровские победы представляются мне красивее и важнее. Но это же потому, что я болел за него. Конечно, победы Карпова были – и остаются – такими же красивыми и содержательными. Просто я их помню хуже.
Да, я болел за Каспарова.
Карпов был одним из символов советского спорта и вообще советской системы
Если судить поверхностно, то оба они – и Карпов, и Каспаров – были порождением советской системы и ее частью. Оба были членами ЦК. Правда, Каспаров - ЦК комсомола Азербайджана, а Карпов – ЦК ВЛКСМ (и, кажется, "большого", партийного ЦК). Оба пользовались поддержкой верхов, но у Каспарова "верх" был пожиже. Все-таки Карпов был одним из символов советского спорта и вообще советской системы, одержавшей верх над Западом, "развенчавшей капиталистические мифы".
Нет, я тогда не видел в Каспарове лидера борьбы с советской системой. Он таковым, скорее всего, и не был. Но Каспаров олицетворял молодость, силу нового поколения, нес с собой свежесть, энергию, задор, что уже само по себе было вызовом консервативным "старичкам". Получалось, что шахматы для меня тогда – в середине 1980-х – были, скорее, борьбой молодости со "зрелостью", нового со старым.
Армяне считали его своим, евреи – тоже. Для азербайджанцев, разумеется, в середине 1980-х он был еще более своим, чем для армян и евреев. Все это делало его чужим для многих других советских людей. Что-то в нем было нестандартное, не совсем "обычное", не "нормальное" в советском понимании. То ли дело Карпов!
Но ведь я пишу это сейчас, много лет спустя, прочитав массу статей о том, как это все было и какое тогда имело значение. Я даже прочитал недавно статью, в которой было сказано, что матчи за шахматную корону между двумя "К" были первым успешно реализованным "оранжевым сценарием". Не больше, но и не меньше.
Но одно очень важно понять: матчи Карпов-Каспаров были чем-то большим, чем шахматы. Их значение превосходило простые баталии за шахматной доской.
Плакат с подписью
А время шло. Это было перестроечное время. Советский Союз менялся с ошеломляющей быстротой. Антиалкогольная кампания, перестройка, потом гласность. Все мы были увлечены чтением "толстых" журналов, соперничавших друг с другом в публикации запрещенных прежде книг, статей, стихов… Это все как-то очень органично вылилось в экологическое движение, которое быстро стало карабахским.
История резко ускорила бег, ворвалась в спокойную до затхлости жизнь советских людей, потекла, как горная речка, с порогами, стремнинами, заводями и водоворотами.
Через год или два в ереванскую школу, где я тогда работал, пришел новый завуч – Михаил Егишевич Мкртчян. Он был беженцем из Баку, где работал директором школы (там, в Баку, его звали Михаил Григорьевич). Видно было, что он тяготится работой завуча, так как давно уже перерос эту должность. Я любил приходить к нему в кабинет, где он угощал меня чаем из стаканчиков-армуд, и где мы играли в шахматы… нет, не с ним, а с его сыном-шестиклассником, который с увлечением занимался в шахматной школе.
Его игра быстро улучшалась. Сначала он имел второй разряд, и я его регулярно обыгрывал. Потом он стал перворазрядником, и начал играть со мной на равных. А потом стал играть лучше, и интерес к игре у нас пропал.
В результате мы стали играть в нарды с его отцом. Прошел год или два, они переехали куда-то в Россию, и я потерял их след.
А когда сын Михаила Егишевича стал перворазрядником, я подарил ему плакат, который мне достался от кузена Каспарова. На белом листе плаката был изображен логотип ФИДЕ – международной шахматной федерации: сплюснутый с полюсов земной шар, перед которым большой шахматный конь. Вокруг змеилась надпись на латыни, девиз ФИДЕ: Gens una sumus, то есть мы все одна семья. Где-то сверху было написано: "Карпов-Каспаров. Матч на первенство мира 1985 года".
Снизу толстым синим фломастером была размашистая подпись 13-о чемпиона мира Гарри Кимовича Каспарова.