Анатолий Акулов: Как мы продавали борщ на станции "Тихорецкая"

Этот выпуск — история его семьи. Просто жил-был в послевоенные годы мальчишка на маленькой станции. Мимо проходили поезда в «другой мир», и из окон вагонов смотрели красивые веселые нарядные люди. А по тихорецким улицам мело пыль, босые голодные ребятишки таскали на продажу холодную воду, и даже вместо «лампочек Ильича» ещё горели керосиновые лампы.

Варсегов. А мне вспомнилась про поезда тоже одна мрачная история из детства. Вспомнилась по прочтению вот этих строк Акулова: «Мы бегали по крышам, перепрыгивали с вагона на вагон по двигающемуся железнодорожному составу! Многим отрывало головы. ».

Так вот. Был я совсем ещё малый, еще задолго до школы. В трех километрах от нашей деревни проходила железная дорога. Она и сейчас проходит. Над этой дорогой мост. Или путепровод – как правильно? И вот отец меня за руку ведет через этот мост, а там милиция, санитары, труп… .

Потом уж, когда я подрос, отец рассказал что произошло. Один мужик решил с моста помочиться на проходящий поезд. А буквально совсем недавно эту железную дорогу электрифицировали – протянули контактный провод. Ну вот он и… прямо на этот провод, а там напряжение 3 000 вольт! Ну, не знаю, Грачева, вот что-то вспомнилась эта очень яркая картинка из глубокого детства.

А вообще написано у Акулова интересно. Советую всем читать.

Анатолий Акулов

Т И Х О Р Е Ц К А Я С А Г А

Мой род Акуловых проживал в станице Тихорецкой, Краснодарского края.

Я всегда задавал себе вопрос: «Что означает фамилия Акулов?» Совсем случайно, в книге «Словарь фамилий» издания 1999 года нашел я расшифровку. Акулов - древнеславянская фамилия. Оказывается, бытовало на Руси имя Акила. В святцах Акила, в реальной жизни - Акула. Оно пришло в наш язык из латинского - Ахилл (древнегреческий герой Трои) - и означало «Орёл». Женское имя, Акулина, означало «Орлица».

Это и есть расшифровка моей фамилии: Акулов - Орлов. А то меня в детстве это удивляло: как же так, мы казаки, а у нас в роду какие-то акулы?

У прадеда Тихона Акулова было четверо сыновей. Все женаты, жили в одном большом доме (который потом использовали при советской власти в качестве детского сада) и были далеко не бедными. Имелось большое хозяйство: пашни, скотина и прочее нажитое большой семьёй добро.

В России грянул октябрьский переворот, а потом добрались до Кубани комиссары и их прихвостни из местных, так называемых «бедных» казаков. Моя бабушка, Посохова Дарья Ивановна, была не урождённая казачка, а из местных жителей, бедняков, которых казаки называли «иногородними». Она вышла замуж за моего деда Акулова Алексея, который был вторым сыном прадеда Тихона. И, как говорила моя бабушка: «Красавицей я не была, зато работать умела, как лошадь. За это и взяли замуж». Такие были нравы!

Так вот, когда началось раскулачивание, т.е. уничтожение русского крестьянства и казачества как класс, к моим предкам заявились эти «эмиссары»-коммунисты, вместе с сопровождающими их местными казаками, бывшими пьяницами и лентяями. Вся история казачества говорит о том, что не было бедных казаков, а бедными они становились тогда, когда не хотели работать, отдавали свои земли в аренды и элементарно тунеядствовали. Когда пришло время поживиться - слетелись на добычу, как стервятники.

Бабушка рассказывала, как выгнали их всех на мороз, дали какое-то время на сборы и многим даже не разрешали забрать хлеб, посаженный в печь! Разместили всех, с ревущими детьми, на подводах, довезли до железнодорожной станции. Там посадили в товарные вагоны и отправили на Урал.

Так как моя бабушка была из «иногородних», бедных, то её и двоих детей (один из них Николай, мой отец) оставили, не выслали. Спасибо огромное!

Нет смысла рассказывать как бабушка, оставшись с двумя детьми, выживала в то непростое голодное время. Пришло время, и отец мой Акулов Николай Алексеевич ушёл добровольцем на фронт.

Он закончил в Семипалатинске училище младших командиров и воевал на фронте в звании старшего сержанта. Погиб в 1943 году под селом Большое Троицкое, Белгородской области. После войны я разыскал это село и место захоронения папы.

Сейчас там, в селе, стоит большой памятник. Под камнями 129 человек лежат вместе.

Вечная память Героям!

В О К З А Л

Краснодарский край, город Тихорецк, улица Будённовская 45. Когда я смотрю на конверты писем, посланных давно по этому адресу, то перед глазами встаёт наш небольшой степной городок, который прилепился к шумной железнодорожной станции Тихорецкая (основана 17 мая 1874 года). Мимо станции с грохотом проносились поезда дальнего следования из Москвы, Ленинграда, Киева, Харькова, Минска и других больших городов Северных и Центральных частей Советского Союза.

Поезда проходили в направлении Пятигорска, Минеральных вод, Кисловодска, Сочи, Анапы, Краснодара, Сталинграда. Спешили доставить отпускников в такие желанные места отдыха, в разные санатории, на курорты, о которых мы, жители маленького степного городка, ничего не знали. Мы только смотрели и молча завидовали этим нарядным весёлым и уверенным в себе людям. Они весёлой толпой вываливались из вагонов: женщины в красивых шёлковых халатах, пахнущие хорошими духами, мужчины в полосатых пижамах разных цветов или в спортивных костюмах. Часть пассажиров заполняла залы местного буфета и ресторана, другие ходили между рядов местных торговцев, предлагавших аппетитные борщи, варёных кур, пирожки разных сортов, топлёное молоко и молочные продукты.

Мы с бабушкой тоже промышляли этим видом «бизнеса». Варили наваристый борщ с мясом и предлагали его порционно (глубокими тарелками) москвичам и другим столичным пассажирам. Стоянка поезда составляла не менее 20 минут и пассажиры имели достаточно времени для обеда. В моей обязанности было мыть тарелки и тщательно их протирать чистым полотенцем. Сколько литров слюны было пролито у этой кастрюли с борщом! Пробовать борщ бабушка строго запрещала, т.к. нужно его весь продать и что-то заработать. Разница в затраченных на изготовление борща деньгах и выручке от продажи была небольшой, но всё же добавка к скудному маминому заработку. В эти времена единственной целью всех наших знакомых и родственников было выжить! Вечерами мы приходили с ребятами на вокзал, чтобы посмотреть на эти сверкающие огнями вагоны, где шла другая, таинственная, сытая и обеспеченная жизнь. Конечно, мы завидовали. Нам тоже хотелось скорее умчаться из нашего бедного пыльного неинтересного городка! Эти мечты исполнились для меня только через много, много лет.

Б А З А Р

Наш дом был на улице Будённовской, участок которой располагался между стадионом и базаром. И я могу с полным основанием считать себя «выросшим на базаре».

Тихорецкий базар был в те времена экономическим сердцем города. Сюда по выходным дням станичники везли на подводах всевозможные дары земли и садов, всякую живность: коров, свиней, разную птицу, овощи, фрукты. Мы сидели на скамейке у нашего дома. Яркое тёплое кубанское солнце разливалось вокруг, а мы с самого раннего утра наблюдали такую картину: - по тротуару нашего участка улицы беспрерывно двигались вереницы людей в одну сторону на базар и потом те же вереницы с покупками возвращались с базара. Такое утреннее бесплатное кино!

По грунтовой пыльной дороге посередине улицы медленно тянулись конные подводы с разной продукцией, визжали свиньи, блеяли овцы, понуро брели привязанные к телегам телята и коровы. В телегах гоготали гуси, кудахтали куры, крякали утки… Музыка!

Всё это богатство стекалось на базар, где частично расставлялось под рыночными навесами, а частью продавалось прямо с подвод или бортов машин. Кроме того, там работали небольшие каменные и деревянные ларьки, построенные к открытию ярмарок. Эти ярмарки нередко проводились на базаре и тоже были частью праздника для нас.

Моя мама, как и многие живущие недалеко от базара женщины, занималась пошивочным «бизнесом». Закупался материал сатин, вата и по самодельным выкройкам мама, отработав по 12 часов в больнице, потом бессонными ночами, не разгибаясь, строчила на ручной машинке фуфайки (это такая тёплая, простроченная нитками, на вате, куртка).

За неделю работы получалось 2-3 фуфайки. Но не в этом была главная трудность. Теперь эту продукцию нужно было продать на базаре и не быть пойманным милицией. Тогда этот «бизнес» на выживание считался спекуляцией и, если задержат при продаже, давали тюремный срок. Вот такие были времена!

Для конспирации мама надевала на себя фуфайку (предполагалось, что вещь не для продажи) и предлагала её купить станичникам на «толкучке» (существовал такой термин на рынке, где торговали всем, за что можно было получить пару копеек). Станичники покупали фуфайку, и мама оставалась в какой-нибудь тёплой кофте.

Я стрелой мчался домой за очередной фуфайкой (благо, что мы жили рядом с базаром) и возвращался с ней назад. Мама быстро надевала её на себя, немного согревалась, и торговля продолжалась. После подсчитывали разницу между затраченными деньгами на материалы, затраченным ночным трудом и выручкой от продажи. Разница была мизерная, но она давала нам возможность выживать в это трудное послевоенное время. Это были 1949-1953 годы.

Мы с ребятами, когда наступало жаркое лето, тоже находили свою нишу, чтобы немного заработать на кино и мороженное.

Из колодца, в котором действительно была очень вкусная и холодная вода, мы ведрами черпали воду и, сгибаясь пополам от такой тяжести, тащили с короткими остановками на передышку на рынок. Продавали там воду «запалившимся» от жары станичникам. «Кому воды, холодной, «артезианской»? - кричали мы пронзительными голосами на весь рынок, и станичники выстраивались в очередь после такой рекламы. - Десять копеек кружка!»

Ведро быстро осушалось. Потом ноги в руки и бегом к колодцу на нашей улице за следующим ведром с холодной «артезианской»! Что ни говори, а реклама - двигатель торговли.

Как бы там ни было, но на кино и мороженое мы уже не просили у своих мам. А из сортов мороженого, которое тогда продавалось, самым любимым было фруктовое и стоило оно всего 5 копеек. Столько же стоил килограмм арбузов и килограмм томатов!

Свои старые учебники, которые уже не нужны были нам на следующий год, мы тоже продавали на «толкучке». Ничего не должно было пропадать! Закон социализма в жизни.

О, этот базар! Здесь мы иногда и промышляли мелким воровством с прилавков.

Кто-нибудь заговаривал продавца, а мы подбирались, пригнувшись, чтобы он нас не заметил, с другой стороны. Быстро хватали с прилавков фрукты, арбузы и разные сладости. Мы знали, что далеко за нами продавец не побежит, побоится, что унесут весь товар. Мы очень рисковали. Если бы попались в руки милиции, то мало бы не было.

Но такое это было время. Было, было!

П О С Л Е В О Е Н Н Ы Е Г О Д Ы

Война оставила в городе свои следы. Здания районной больницы и Дома культуры были разбомблены авиацией и стояли с разбитыми красными кирпичными стенами, пустыми проёмами окон и дверей, с разбитыми перекрытиями между этажами. Эти развалины притягивали нас мальчишек, как магнит. Днём мы лазали по ним, как обезьяны, испытывая чувство страха только тогда, когда нас пугали, что там прячутся убийцы и бандиты. В одиночку, а особенно по ночам, мы никогда туда не ходили.

По нашей улице редко когда проезжал грузовой автомобиль, а если иногда появлялась легковая машина, то за ней, за этим чудом техники, в клубах пыли мчались мальчишки и девчонки. Когда движения не было (а его не было почти никогда), дорога и улица были в нашем полном распоряжении и мы носились по ней босыми (обувь надо было беречь), сбивая бабочек веткой акации, очищенной от листьев, и хвастались друг перед другом количеством сбитых насекомых. Особым шиком считалось пробежать по пыли, поднимая босыми ногами тучи пыли и потом нырнуть вбок, чтобы самому в ней не искупаться.

Вечером мама ставила тазик с тёплой водой, чтобы отмокали мои чёрные с толстыми подошвами ноги. Потом вытаскивала из моих пяток треугольные угольные колючки, которые мы называли «кавунчики». Как мы с ними бегали, как мы терпели боль, непонятно!

Из детских игрушек мне запомнился маленький чёрный гуттаперчевый мячик, твёрдый, как камень, прыгучий. Но если им попал в кого-нибудь, то было очень больно!

Вторая игрушка - это гильза от патрона, самодельный свисток, на шнурочке.

Этот свисток висел на шее. Очень удобно, и не потеряешь, и свисти, сколько хочешь!

Третья игрушка - проволочный круг-колесо, которое специальным металлическим крючком можно было катать по всем дорогам, и оно даже могло звенеть!

Играли в «жёстку» - это небольшой кусочек любой шкурки, к которой был прикреплён кусочек свинца. И вот внутренней стороной стопы эту «жёстку» подбивали и держали

в воздухе, чтобы она не упала. Были настоящие виртуозы этой игры и некоторые могли подолгу этой «жёсткой» манипулировать.

Когда начали ходить в школу и учились писать, то существовало много разновидностей металлических перьев самой разной конфигурации. Так вот мы играли в эти «пёрышки» каким-то хитрым способом - поворачивали и переворачивали перо пером. Здесь тоже были свои чемпионы, и можно было иногда остаться вообще без единого пера.

Очень часто играли вечерами на улицах в прятки, какие-то считалки, давали друг другу несуразные клички. Меня более взрослые ребята звали почему-то «Чинчиком», у других тоже были свои обзывалки. Никто не обижался, если это были не обидные клички, так было принято. После одиннадцати часов вечера надо было идти домой, а тут самый разгар наших игр. По всей улице уже раздавались крики, типа: «Толька-а-а, домой!», причём по нескольку раз. В ответ: «Иду-у-у», но игра продолжалась, пока тебя не загоняли домой насильно, а иногда и настоящей хворостиной.

В трехлетнем возрасте меня крестили в Свято-Успенском храме. Батюшка окунул мою голову в серебряный чан с водой, а потом сунул мне в рот кусочек пресного белого хлеба, просвирку, так кажется, она называется. Бабушка повесила мне на шею серебряный крестик на шелковом шнурке. Удовольствия мне это, конечно, не доставило, но я благодарен бабушке за то, что она крестила меня. Всевышний потом много и везде мне помогал.

Очень запомнилось, как мы готовились к солнечному затмению. Все детишки коптили стёклышки и потом, когда действительно солнце скрылось, испугались. Младшие ребятишки заплакали, но мы стойко держались. Смотрели через свои стёклышки на любимое солнышко и дождались, когда оно вышло и снова приласкало нас своим теплом. Гоняли в футбол мячом, сшитым из каких-то непонятных материалов, обрезков кожи и парусины. Мяч набивали сеном или соломой. Но какие же бушевали футбольные страсти, особенно если играли улица на улицу! В болельщиках с обеих улиц не было недостатка.

Летними вечерами у калиток наших дворов на скамейках устраивались мамы и бабушки с жаренными тыквенными и подсолнечными семечками. Мы, как стайки воробьёв, усаживались вокруг них на голую теплую землю и слушали их рассказы: и про раскулачивание, и про войну, и разные житейские и базарные новости. Нам всё было интересно - это были наши домашние университеты!

Больших зданий в городе было мало. На углу стоял магазин с острой башенкой, его называли - «Штыковой». Был магазин по названию «Круглые порожки», привокзальный магазин, несколько 2-х этажных домов в центре города. Здание Центрального банка, Городской комитет компартии, редакция газеты «Ленинский путь». Клубы имени Меньшикова, имени Воровского, завода Красный молот. Свято-Успенский храм, Железнодорожный техникум, 34 школа, здание железнодорожного вокзала, административное здание стадиона.

Кинотеатр «Победа» стоит вспомнить особо. Это небольшое одноэтажное здание было одним из самых популярных и посещаемых мест в городе.

Сюда привозили самыми первыми новые фильмы, которые тогда шли на экранах Советского Союза. Очередь в билетные кассы занимали чуть ли не с вечера, чтобы приобрести желанные билетики на «Свадьбу с приданным», «Солдат Иван Бровкин» и другие советские шедевры кино. Телевидения тогда не было. Эти очереди так напоминали мне потом очереди за алкоголем в лихие 80-е годы.

Питание детей после войны было не особенно калорийным, но хлеб, подсолнечное масло, пшеничные и кукурузные крупы были. И из них наши мамы и бабушки готовили «шедевры» кулинарного искусства. Например, на блюдце наливали подсолнечное масло, сыпали рядом соль и отрезали кусочек хлеба. Берёшь хлеб, отламываешь кусочек, макаешь в маслице с солью… Лучшей еды для меня в то время я не припомню!

Подсолнечным маслом мы затоваривались на всю зиму и весну. Это тоже требовало немалого труда. За пределами города, в 10-15 км, а то и больше, выделялись 2 сотки бросовой земли, на которой мы высевали подсолнечные семена, выращивали их, пололи, спасали от сорняков. Когда подсолнечник созревал, мы срезали шляпки и там же, на огороде, палками выбивали из шляпок семечки, потом просеивали и засыпали в мешки.

Всё это надо было теперь доставить домой. Вот и везли, каждый по-своему. Кто на велосипеде, кто на тачке (деревянный короб на 2-х колёсах), кто рабочим поездом. Был тогда и такой вид транспорта.

После нужно было отвезти мешки с семечками на маслозавод и сдать по весу. Потом, в зависимости от количества сданных семян, нам выдавали чудесно пахнущее масло.

Какой это был запах! Мы наслаждались им запахом, он нас словно насыщал силами.

Масло наливали в бидоны (примерно 50-60 литров). К выдавленному подсолнечному маслу прилагался жмых, выжимки от семян, в кругах. Мы называли эти круги из жмыха «макухой» и, отбивая по кусочку, использовали «макуху» вместо конфет, на которые денег у нас тогда не было.

Ещё одним подспорьем в питании (в весенние месяцы) была цветущая акация. Мы срывали гроздья цветущей акации (называли их «кашкой») и с наслаждением жевали. Поедали вместе с мошками, которых там была пропасть, очень уж нам хотелось есть. Была острая необходимость побыстрее утолить чувство голода, набить полнее свой живот вкусной и сочной «кашкой».

Каким счастьем для меня был приезд в Тихорецк маминых братьев! Они служили в Черноморском флоте и по пути следования в отпуск на Украину в Кривой Рог обязательно заезжали к сестре, моей маме. Я так мечтал быть похожим на них, чистил им одежду и ботинки, надраивал мелом их медные пуговицы, гладил фланелевки и брюки.

Конечно, дядям было приятно моё внимание и они тоже любили и баловали меня. Мама сшила мне флотскую форму, и я щеголял в ней перед своими сверстниками, показывая им свою «крутизну».

Знал бы я тогда, что детское увлечение морской формой перерастёт в постоянную морскую жизнь и станет моей основной работой на всю жизнь!

В 1949 году пришло время идти в школу. В первый класс школы №24 (тогда она была четырехлетней) я отправился с парусиновой сумкой вместо портфеля. На ней красовался большой красный крест. Эти сумки использовались в войну фронтовыми медиками.

В осенние месяцы, когда шли дожди, дорога в школу превращалась в очень трудную полосу препятствий. Чернозем настолько раскисал, что даже детская ножка в сапоге проваливалась в грязь, а вот вытащить ногу с сапогом назад уже было невозможно. Нужно было балансировать на одной ноге и двумя руками вытаскивать завязший сапог. К чему я это рассказываю? А вот к этому: мы были полуголодные, истощенные, но тяга к учёбе была неистребима. В школу мы в распутицу не шли, а ползли.

В эти же годы вся наша детская жизнь была полна недетских трудностей и постоянных тревог и волнений. Очереди за хлебом и керосином лежали на наших детских плечах.

В очередях стояли ночами, пока наши мамы работали (у большинства из нас отцы сложили свои головы на полях сражений). Получали хлеб и, как великую драгоценность, несли домой. Так же было и с керосином, только тяжело и далеко было тащить полные бидоны домой. Но тащили, волокли с остановками. Перегибаясь вдвое, но волокли!

Электричества в домах не было. По ночам пользовались керосиновыми лампами и при них готовили уроки, читали. Керосин был двигателем культуры и просвещения. Приготовление пищи также освоили на керосиновых горелках и керогазах. Без них я не представляю, как бы мы выжили! Топить печи зимой приходилось углём, который заказывали и потом подвозили к каждому дому.

И это была наша «детская» работа - грузить вёдра углём и таскать их на своих ручонках с улицы в сараи, а это 1,5 - 2 тонны! Помогать было некому. Но зато зимой благодать! Засыпали печку углём, потом верхняя чугунная плитка накалялась до красна - тепло! Ночью светится красный огонёк и жизнь продолжается!

Большинство наших родственников по папиной линии и бабушкины родственники проживали в станице Фастовецкой. Мы с бабушкой частенько посещали их, пешком пройдя 7 км, так как никаких автобусов туда не ходило, а родственные связи у нас никогда не прерывались. Помню, как мы всей семьёй горевали, когда бабушкиного племянника посадили в тюрьму за то, что собирал в поле пшеничные колоски, которые не подобрал комбайн. У него была большая семья, 6 человек детей, а его упрятали на 5 лет за решетку, оставив детей без кормильца.

По чёрной бумажной тарелке домашнего репродуктора очень часто по вечерам мы слушали театр у микрофона и знали наизусть всю классику советской театральной жизни. Через репродуктор осуществлялась связь с Большой жизнью - это футбольные репортажи, концерты, всевозможные культурные передачи! Когда рассказывали о нарядных московских ёлках в Кремле, о танцевальных катках с сопровождающей красивой музыкой, то у меня замирало сердце. Как же интересно могут жить люди! А мы здесь сидим в своих избёнках при керосиновых лампах и угольных печках и что же, такой будет вся моя дальнейшая судьба? Но я мечтал тогда, что обязательно увижу эту другую, красивую жизнь!

Большой урон и горе матерям несли оставшиеся после войны всевозможные мины и снаряды. Мальчишки находили их, пытались разбирать или доставать порох. Снаряды взрывались, пацаны гибли или оставались калеками.

Сколько же их было! Не забыть слёз и криков матерей, да и мы тоже горевали.

Ю Н О С Т Ь

Через 4 года я окончил школу №24 и нас всем классом перевели в школу № 36, семилетку. Как раз в самом старшем, седьмом классе мне, молодому дурачку, взбрело в голову показать всему свою смелость. Я влез на подоконник своего класса на втором этаже - и прыгнул вниз, прямо на асфальт… Конечно, встать я уже не смог.

Вызвали скорую помощь и увезли в железнодорожную больницу. Мама работала в этой больнице и была в шоке, когда меня туда привезли. Там мне сделали рентген, который обнаружил, что на пятках у меня трещины. После двух недель лечения я снова вернулся в школу и больше не делал попыток прыгать с такой высоты.

Потом было приглашение на день рождения к одной из одноклассниц, первые танцы под музыку граммофонных пластинок, первый бокал дешёвого вина, первые цветы, подаренные девочке. Все было впервые, интригующе и интересно.

Мама купила велосипед, который верой и правдой служил мне долгое время.

Без велосипеда трудно себе представить жизнь в Тихорецке в те времена. Мы словно срастались с этими железными конями, могли управлять ими, не держась за руль, делали на них ласточку и другие всевозможные пируэты.

Ну, конечно, чтобы привлечь внимание девочек, показать какие мы лихие, какие крутые!

Ранней весной в марте месяце ездили на речку Тихую, где почему-то решили закаляться и прыгали в воду, ещё покрытую тонким прозрачным льдом. Результат - три недели в больнице, с воспалившимися и лопнувшими барабанными перепонками в ушах. Глухота не настала, но слышу не совсем хорошо до сих пор.

Одни из самых светлых, лучших дней того времени, прожитых мною в городе Тихорецке - это праздники 7 ноября, Новый год, 1 мая, 9 мая. Официальные праздники - это колонны демонстрантов, приветствия, знамёна, плакаты, лозунги. Всё торжественно, ярко, празднично. В те годы я замечал, что у многих взрослых особой радости все эти официальные праздники не вызывали, кроме 9 мая. Это была настоящая радость.

В Новый год на центральной площади города устанавливали большую ёлку, украшали большим количеством игрушек. Много музыки, весёлые лица, все вокруг ёлки танцуют, а дома ждёт какой-нибудь вкусный ужин, скромный, но желанный подарок!

Я родился 19 апреля и в это время начинали цвести абрикосовые деревья, поэтому я до сих пор приход весны воспринимаю как свой день рождения.

Очень модно было тогда среди мальчишек иметь спортивный темно-синий костюм с белой полоской, но в городе Тихорецке его купить было невозможно. Мы ездили на крышах вагонов в Ростов-на-Дону за этими костюмами. Сейчас мне трудно даже представить, что мы бегали по крышам, перепрыгивали с вагона на вагон по двигающемуся железнодорожному составу! Многим отрывало головы. Тем, кто не успевал ложиться плашмя перед преградами. Нам повезло! Мы, счастливчики, стали обладателями этих костюмов и нам не оторвало головы.

Домой приезжали в саже, чёрные. Ведь тогда не было дизелей, а паровозы, как известно, работали на угле. Моя дорогая бабушка Даша, мой ангел-хранитель, чистила мою одежду и скрывала следы преступления от моей грозной мамы.

У нас на улице жила одна пожилая женщина, и у неё был сад, в котором росли две огромные черешни. Собирать черешни она не могла, и я помогал ей. Довольна тетенька, доволен я, так как наедался до отвала, да и с собой ещё уносил. Но она натолкнула меня на мысль: «А почему бы и мне не посадить фруктовые деревья у себя во дворе?». Мама и бабушка были не против, но с саженцами тогда были проблемы. По соседям и знакомым я набрал несколько саженцев вишни, абрикосов, персиков, а также посадил лозу черного винограда. Соседи и знакомые посмеивались над юным мичуринцем, но когда через 4 года появились свои вишни, абрикосы и персики, а мама из винограда сделала первый литр вина, они все поумолкли, а я чувствовал себя именинником.

Много в моей памяти оставил местный стадион. На бывшем пустыре в течение года возвели здание, обнесли металлическим забором, благоустроили поле, беговые дорожки, построили трибуны, высадили деревья. Мы жили на этом стадионе почти всё своё свободное время. Там же гоняли мяч, но не поле, а за зрительскими трибунами. У нас был свой «приоритет», так как первый директор стадиона Смолин жил в нашем дворе, и он нам подарил настоящий футбольный мяч! Это был «класс», не то, что пинать тряпичную самоделку на пыльной улице. Футбольные матчи собирали в то время довольно много зрителей, так как других особых развлечений в городе не было. Билеты были платные, но для нас, мальчишек, это было непосильной денежной ношей, и мы лезли через металлический забор на стадион, как тараканы. Власти расставляли иногда вокруг стадиона конную милицию, но что она могла сделать с сотнями пацанов, любящих футбол и не имеющих особой возможности купить билеты? Нас гоняли, ловили, но это только добавляло нам азарта.

Хорошо ещё помнится, как нас отправляли в колхоз, в станицу Ново-Рождественскую. Мы должны были помогать колхозникам убирать кукурузу. Работа не тяжелая, но довольно монотонная, пыльная, а в сентябре на Кубани дни стояли достаточно жаркие, так что здесь добавлялась ещё и жара. Высокой производительностью труда мы не блистали, но кукурузу убрать помогли.

Время в 8-9 классе смешалось у меня в одно какое-то беспокойно-тревожное воспоминание. Первые лёгкие выпивки, первые походы на танцплощадку, вечерние променады от горкома партии до вокзала, когда, казалось, половина молодёжи города выходила на эту часть улицы и фланировала то в одну, то в другую сторону.

По определённым причинам мне вскоре пришлось уехать из города Тихорецка в почтовом вагоне пассажирского поезда, в только мне известном направлении. Но везде, всегда, я помнил, что я тихоречанин.

УСЛОВИЯ конкурса «ТАК БЫЛО!»

1. Рассматриваются литературно-документальные произведения. Мы пишем историю нашей страны через истории отдельных людей, семей, родов. У каждого за душой есть «перепахавшее» его событие, или просто заветное воспоминание.

Это могут быть и совсем маленькие рассказы о том, что довелось увидеть или пережить, и солидные вещи максимальным объемом 30 000 знаков, разделенные на главы размером не более 3 000 тысяч знаков. Все изложенное должно быть связано с Россией (или СССР, или Российской империей) и каким-то образом касаться автора. Подойдут даже интересные биографии, изыскания о предках. Лишь бы написано было ярко и талантливо.

2. Принимаются работы только от зарегистрированных в Соцсети КП, поскольку свои произведения, предназначенные для конкурса, авторы самостоятельно публикуют (выкладывают) в нашем сетевом Сообществе «Ни дня без строчки», пометив сверху: «Для ТАК БЫЛО!». Адрес: http://my.kp.ru/main.do?id=c1181014

Размер каждой публикации — не более 3 000 знаков (крупные произведения выставляются главами по 3 000 знаков). Редакция выбирает для конкурса лучшее и представляет на сайте КП в еженедельных выпусках. Количество работ от одного участника не ограничиваеся.

С вопросами можно обращаться по адресам grat@kp.ru , или var@kp.ru (только на эти два адреса и отправлять фото, если мы объявим, что произведение отобрано для публикации), а можно и напрямую, сообщениями в Сети КП.

Ведущие конкурса имеют право на сокращения и редактирование.

Рецензирование и гонорары не предусмотрены, только призы победителям в конце года.

3.Именем автора будет считаться то, под которым работа выставлена в Сети. Желающим изменить его в случае публикации нужно написать нам об этом отдельно.

4.Иллюстрации/фото желательны, но они должны быть собственностью автора (или у автора должно быть разрешение на публикацию фотоматериалов).

Анатолий Акулов: Как мы продавали борщ на станции "Тихорецкая"

Читайте также