МАХМУД ИЗ КАХАБ-РОСО МОГУЧИЙ ПОЭТ, ВЕЛИКИЙ ЛИРИК. Сборник статей

1 УЧРЕЖДЕНИЕ РОССИЙСКОЙ АКАДЕМИИ НАУК Институт языка, литературы и искусства им. Г. Цадасы Дагестанского научного центра РАН МАХМУД ИЗ КАХАБ-РОСО МОГУЧИЙ ПОЭТ, ВЕЛИКИЙ ЛИРИК Сборник статей Махачкала 2010

2 Редакционная коллегия: Составитель доктор филологических наук А. М. Муртазалиев Ответственный редактор доктор филологических наук Ч.С. Юсупова Рецензент академик Г.Г. Гамзатов Махмуд из Кахаб-Росо. Могучий поэт, великий лирик. Махачкала: Институт языка, литературы и искусства им. Г. Цадасы ДНЦ РАН, с. ISBN Институт ЯЛИ ДНЦ РАН, 2010

3 СОДЕРЖАНИЕ Вступительное слово. Из опубликованных ранее материалов, посвященных Махмуду из Кахабросо Тихонов Н.С. «Махмуд из Кахаб-Росо могучий поэт, великий поэт-лирик» Цадаса Г. Махмуд из Кахаб-Росо. Жирков Л.И. Старая и новая аварская песня. Капиева Н.В, Огнев В.Ф. Лирика его итог исканий всего XIX века в дагестанской поэзии. Капиева Н.В. Еще о Махмуде. Назаревич А.Ф. «Мариам», или Святая святых поэта. Хаппалаев Ю.Р. Певец любви и свободы. Магомедов Б.М. Махмуд ( ). Султанов К.Д. Махмуд из Кахабросо. Гамзатов Г.Г. Дагестанский романтизм и Махмуд. Гамзатов Г.Г. Махмуд традиционный, Махмуд современный. Юсупова Ч.С. Образ Махмуда в поэзии Расула Гамзатова. Юсупова Ч.С. Махмуд и Блок. Султанов К.К. «Он знал одной лишь думы власть» (Махмуд и его поэма «Мариам»). Усахов М.-Р.У. Об эволюции художественного метода Махмуда из Кахаб- Росо. Материалы юбилейной научной сессии «Махмуд из Кахабросо высочайшая вершина дагестанской лирики прошлого», посвященной 135-летию со дня рождения поэта 24 июля 2008 г. Хайбуллаев С.М. Карпатский цикл стихов Махмуда из Кахабросо. Юсупова Ч.С. «Написать «Марьям» и умереть». Ахмедов С.Х. Махмуд из Кахабросо и лакская литература. Вагидов А.М. Махмуд из Кахабросо и Рабадан Нуров. Гейбатова-Шолохова З.А. Махмуд из Кахабросо в изобразительном искусстве Дагестана. Усахов М.-Р.У. Ранние романтические произведения Махмуда из Кахабросо. Султанова Г.А. Сценическое воплощение образа Махмуда из Кахабросо. Гаджиахмедова М.Х. Стилевые особенности поэзии Махмуда из Кахабросо * * * Цадаса Г. Махмуду. Стихи. Цадаса Г. «Я не пел песен о любви». Из поэмы «Моя жизнь». Гамзатов Р.Г. Стихи из пьесы «Махмуд» Песня горянки.

4 2. Вторая песня горянки Песня старика Вторая песня старика. «Завещание Махмуда». «Завет Махмуда». «Судьбу избрала Мариам не сама». «Любовь». «Я знаю наизусть всего Махмуда». «Махмуда песни будут жить, покуда». «Лестница». «Горящего сердца пылающий вздох». Коротко об авторах. Муртазалиев А.М. Махмуд из Кахабросо: Библиографический указатель. Из опубликованных ранее материалов, посвященных Махмуду из Кахабросо

5 Н.С. Тихонов «МАХМУД ИЗ КАХАБ-РОСО МОГУЧИЙ ПОЭТ, ВЕЛИКИЙ ПОЭТ-ЛИРИК» Махмуд из Кахаб-Росо ближе к нам по времени; он как бы призван завершить огромный путь развития горской лирической поэзии созданием произведений, являющих высокий образец не только дагестанской, но и мировой лирики. Высшим достижением его творчества была поэма «Мариам». Она была манифестом свободной от адатов и исламских законов любви и звучала как песня возрождения горской женщины. Эта поэма могла явиться только в результате нового и наиболее полного раскрытия темы, над которой работали многие предшественники Махмуда. Песни о любви Махмуда из Кахаб-Росо пелись как народные. Нов и смел его поэтический язык. Я хочу привести здесь прозаический перевод одного из стихотворений. Влюбленный юноша решил не добиваться доступа в комнату своей возлюбленной. только ползать мог; я ходить не мог, на двух ногах не мог стоять. Я пристыл к земле, я не мог подняться. А она смотрела с крыши. У этой стены, в тупике, измученный, подал я сам на себя мировому судье за то, что рукой я коснулся её. На три года решили в Сибирь! Сердце приняло! Я был так изранен и мне ль проиграть это дело? С решенья суда снял я копию; и пойдет мое дело в суд окружной! Там я мечтал можно выиграть! Но там отказали, сказали: На весь мир знаменита царевна английская, и нельзя её трогать руками! Этот приговор бог приведет в исполненье! Я поднялся, вдоль стен ковыляя, пошел. Махмуд из Кахаб-Росо могучий поэт, великий поэт-лирик. Я когдато назвал его кавказским Блоком и охотно повторяю это.

6 Гамзат Цадаса МАХМУД ИЗ КАХАБ-РОСО Прославленный аварский поэт Махмуд родился в селении Кахаб-Росо Унцукульского района. Отец Махмуда Магомед был бедняк-угольщик. Он жег в лесу уголь и продавал его на хунзахском базаре. Год рождения Махмуда не установлен, да и трудно установить. Мне кажется, что он был старше меня. Я это говорю потому, что помню, как однажды, возвращаясь с хунзахского базара, он остановился у своего кунака в нашем ауле и всю ночь пел там собравшимся свои песни. В то время Махмуд был юношей с чуть заметным пушком на усах, а я был одним из тех мальчиков, которых выгоняли из сакли, когда взрослым не хватало места сидеть. Махмуд тогда еще не был знаменит. Лишь несколько лет спустя его слава прогремела по всей Аварии. Тогда-то и начали распространяться в горах его чудные творения. Впоследствии я не раз видел Махмуда. Он обзавелся в Хунзахе, где я жил, кунаками и часто их посещал. Когда мне довелось второй раз увидеть Махмуда, он был возмужалым мужчиной, с закрученными в кольца усами, в чуть набекреневшейся папахе. Был он крепкого телосложения, и в походке его было что-то раньше мной не замеченное он чуть кривил ногу, слегка волочил ее. Причиной была, оказывается, расправа с Махмудом, которую организовали царские опричники. В те годы наибом в Унцукуле был Нажмудин Гоцинский. Рассказывают, что он арестовал Махмуда и его приятеля, обвинил их в том, что они якобы зарезали несколько его баранов и, не добившись признания от подследственного, приговорил Махмуда к ста ударам кнута. Нукеры стали сечь Махмуда, но, видимо, жалели певца. Заметив это, Гоцинский сам стал наносить удары, приговаривая: «Вот так! Вот так!». С этих пор Махмуд и захромал.

7 Когда мы попытаемся раскрыть дверь в творческую лабораторию Махмуда, мы должны вспомнить ряд поэтов, песни которых были в то время широко распространены среди аварцев. Мне кажется, что следовало бы не ради одних только воспоминаний рассказать о некоторых из этих певцов. Во времена Махмуда одним из лучших поэтов в горах был Нурмагома Местерухский. Он сам не исполнял, а лишь слагал песни. Это был бедняк, хрупкого телосложения, бедно одетый, с проседью в волосах. Он славился некоторой образованностью. Когда Нурмагома был дибиром в селении Амуши Хунзахского района, я был еще юношей и муталимствовал в маленьком ауле Бакда- Амуши, расположенном невдалеке от основных Амушей. Рядом с нашим медресе жила одна женщина. Звали ее Кистаман. Она славилась своей привлекательностью, благородством. Тогдашние поэты сказали бы, что она была похожа на полную луну. Сыновья хунзахских ханов и беков не отрывали своих взоров от Бакда-Амуши. Но Кистаман была не из тех, что тают от каждого взгляда. Она была степенной женщиной, оберегающей свою честь и достоинство и этим заслужила всеобщее уважение. Обладая добрым сердцем, Кистаман, как женщина не бедная, не раз помогала нам, беднякам муталимам. Нас она иногда любила дразнить, расспрашивала о том, о сем, заставляла рассказывать о чем-нибудь. Но больше всего нравилось ей, когда говорили о Нурмагоме. Иногда он и сам появлялся в Бакда-Амуши. Однажды, когда заговорили о Нурмагоме, мы спросили у Кистаман, каковы у нее с ним взаимоотношения. Он меня любит, просто ответила Кистаман. Он-то полюбит, засмеялись мы, но разве вам может понравиться его облинявшая шуба? Она хоть и облиняла, чуть лукаво ответила Кистаман, но Нурмагому я не променяю на тех, у кого модные черкески. Сказав так, она вынесла нам из своего сундука письмо, приятно пахнувшее духами. Оказалось, что это песня Нурмагомы о Кистаман. Она начиналась так:

8 Люди умирают, болеют, встают. И у меня болит сердце, но почему Другие едят, а я пощусь, Половина мук людских передана я не умираю? мне. Это была простая, чистая песня, без кичливой хвалы и преувеличений. Любовь в песне была обнажена до всей ее глубины. Мы попросили дать нам эту песню. Кистаман ответила: Она завещана мне Нурмагомой. Я должна сохранить ее в своем сундуке до самой смерти, а потом забрать с собою в могилу. Ему нельзя изменять. Я никому, кроме вас, не показывала эту песню, но я не скрываю ее. Если вам так хочется иметь ее, можете переписать. Я снял копию с песни Нурмагомы и передал одному певцу. Впоследствии и песня исчезла, и певец куда-то запропастился. Во времена Махмуда жил еще один, можно сказать, один из лучших в то время поэтов. Звали его Расул. Родом он был из Чиркея. В памяти он сохранился добрым, благородным, молодым. Будучи муталимом в селении Ирганай, он полюбил девушку из состоятельного рода. За это дибир запретил ему дальнейшее пребывание в ауле. Расул вернулся в Чиркей и написал в Ирганай своей возлюбленной: Тлохская река, доставь привет мой в Ирганай, К той, чья душа дает прохладу скалам. Речные волны, пошлите весть Возлюбленной моей с красивой грудью. Всем известно, что Тлохская река течет из Ирганая вниз и проходит мимо самого Чиркея. А Расул просит эту реку повернуть вспять и доставить его привет в Ирганай. В песне поэт обращается по-старинному к волнам и

9 тут же приводит новое в горах понятие говорит о телеграмме к возлюбленной. На мой взгляд это неожиданное и потому очень сильное сочетание. Что касается мелодии, то она просто прекрасна. Позже мне стало известно, что и возлюбленная отвечала Расулу. Девушке принадлежат такие слова: Трепещет сердце о Расуле, Как мне быть, родная моя мать? Нет сил далее терпеть эту страсть, Брошусь ли в реку, родимые сестры? Эта чистая любовь кончилась счастливым браком. Но Расул очень скоро погиб от злой руки какой-то ослепленный страстью безумец заподозрил его в прелюбодеянии. Одним из лучших поэтов того времени был и Этил-Али из Телетля. Он был молод и одарен, сочинял и сам исполнял. Я помню, как однажды он пел в нашем ауле для молодежи всю ночь напролет и ни одной из раз спетых песен он не повторил. Может быть, в связи с этим талантом импровизации у Этил-Али мне вспомнился такой странный сочинитель, как Джабраил из аула Ората. Он слагал песни на ходу и тут же исполнял их. Неприятно поражало в его творчестве одно обстоятельство: он обязательно охаивал людей и особенно злобно говорил о всех, без исключения, певцах. Была ли в основе этой неприязни к людям зависть или какая-либо другая причина я так и не допытался. Помню только его почерк никому непонятный, какой-то искусственный, шаткий, подобный поваленному лесу. Как сейчас помню встречу с ним. Он был на хунзахском базаре. Его окружала толпа. Он сидел на земле, сбивая ногами кучи пыли, и пел, широко раскрыв рот и брызгая слюной: Вот так вот и он, де, вырос из разного хлама, Поел сабу соли, пил воду с реки прямо ртом, Опрокинут был навзничь ударом волны

10 речной И засыпан песком в глаза, когда поднимался оттуда. Позже я слыхал, что после его смерти сожгли полную корзину его сочинений. Добро, если их принял хоть огонь! Чтобы охарактеризовать время Махмуда, необходимо сказать о таком пользовавшемся большой популярностью певце, как Эльдарилав из Ругуджи. Его я не видел. Говорят, что он был талантливым поэтом и неплохим исполнителем. В его произведениях встречается немало по-настоящему сатирических строчек. Умер Эльдарилав как-то по-глупому какая-то женщина влюбилась в него и по совету знахарей подсунула ему средство «на взаимную любовь». Это «присушка» оказалась ядом. Говорят, что Эльдарилав перед смертью сказал: Не красотой я был известен, Не симпатичностью знаменит. Знали меня по исполненью песен под свой бубен, По моему таланту слагать песни. Теперь перейдем к тому, кто больше всех достоин стоять рядом с Махмудом. Я говорю о Чанке. Как и Махмуд, Чанка в то время был знаменитым поэтом. Он не исполнял сам. Однако немного было поэтов в то время, способных, как он, ярко и образно передавать мысли в стихах. Он обладал огромным талантом и облекал в слова, как в яркие ризы, самые трогательные мысли. На любую тему Чанка писал исключительно метко, и раньше бы сказали, что в его поэзии не было ни одного нескладного слова. Из произведений Чанки меня больше всего пленила песня о любви. Она была посвящена одному батлаичцу, земляку Чанки, с которым он вместе муталимствовал в Унцукуле. Там-то земляк Чанки и полюбил одну девушку. Песня начиналась такими словами:

11 Тучи серые, идущие в горы, Не сможете ли вы доставить одно письмо? Ветер северный, когда ты доходишь до Хунзаха, Не передашь подарок небольшой, если я отдам? От начала и до конца в песне нет лишнего слова. Кажется, что это говорит сама влюбленная, так насыщена песня горячим дыханием страсти. Я нисколько не удивляюсь тому, что во многих стихах и у Махмуда, особенно в начальных строках, чувствуется дыхание прекрасной песни Чанки. Вот примеры: Тучи небесные, доставьте мой привет Моей подруге золотых лет. Северный ветер в горах, передай привет Райской птице со снежно-белым лицом. Если сопоставить песню Чанки с этими словами Махмуда, то сразу поражает, несмотря на несколько другой оттенок, что они похожи, как две капли воды. Уже одно это, если даже не брать во внимание всеобщей молвы, свидетельствует о том, что истоки творчества Махмуда идут от Чанки. Может быть, именно поэтому некоторые любители песни отдают предпочтение Чанке перед Махмудом. Чанка и впрямь был учителем Махмуда. Но и Махмуд был не рядовым учеником. Нечего поэтому удивляться, что нередко ученик превосходит учителя. Я убежден, что некоторые произведения Махмуда стоят на такой недосягаемой высоте, которая недоступна и для Чанки, и для любого другого аварского поэта. Я полагаю, что и сам Чанка этого не отрицал бы. И у Чанки, и у Махмуда немало от старины. Это и понятно, если не забывать время, в которое они жили.

12 Я всегда меньше всего был склонен подчеркивать, что у Чанки и Махмуда переплетаются одни и те же образы, я больше подмечал старинные средства описания, к которым прибегали нередко оба эти поэта. Например, девушку они сравнивают то с павлином, то с лебедью, то с лилией или розой. У любимой у них часто соколиные глаза, перламутровые зубы, золотой стан, бело-серебряные перси. В поэзии это то, что легко доступно всем, что без всякого затруднения можно подхватить на лету. Мне всегда казалось, что эти образы не возвышают, не облагораживают девичью красоту, а наоборот, умаляют ее, принижают. Разве глаза сокола лучше, чем глаза девушки? И есть ли такие соколиные глаза, которые могут так взволновать душу мужчины, как простой, ласковый, нежный и проникновенный взгляд девушки? То же самое можно сказать о золотом стане. Золото вещество бесчувственное, бездушное, человек может его превратить во что угодно. Разве найдется кто-нибудь за исключением человека, умышленно ищущего искусственные сравнения, кто бы решился уподобить нежный стан девушки, полный таинственности и природных чувств, какому-то искусственному, бездушному изделию, хотя бы даже из золота? Этой искусственности в жизни Махмуд был не чужд, но мы не можем, однако, отрицать, что Махмуд известен и другой стороной своего творчества стороной самобытной, недосягаемой. Он сравнивает, например, не только один предмет с другим, но и ищет сравнений какого-либо одного общего состояния с другим состоянием, определенных человеческих чувств и переживаний с определенными явлениями в природе, окружающем мире. Вот его стихи: На горе высокой два цветка, полные страсти, Клонятся друг к другу, но не могут сойтись. В глубоком ущелье воды двух ручейков Текут друг к другу, но не сливаются.

13 В этих четырех строчках Махмуд прибегает к подлинно народным поэтическим приемам. Это не от изощренной искусственной поэзии старых поэтов, а от чистого народного родника красоты. Какую несравненную, сладостную и содержательную картину Махмуд раскрывает в этих строчках перед нами! В какую красивую и благородную форму одевает он это содержание! Как легко проникают чувства, переживаемые Махмудом, в душу человека и как слова его легко, без разрешения идут к нашему слуху! Не удивляешься ли ты их сладости, нежности и легкости? И не разбегаются ли от тебя нужные фразы и слова, которые мучительно ищешь, когда ты сам стараешься создать подобный образ? Это и есть то, что мы называем рубиновым камнем, который до Махмуда никем не был огранен. Это и есть тот «необузданный жеребенок», который был обуздан впервые Махмудом. Это и называется в литературе легким, но тяжелым, близким, но далеким. Ту же самую цель преследует Махмуд и во второй строфе своего стихотворения. Махмуд и там изображает глубокое ущелье и два ручейка. Они текут друг к другу, но слиться не могут. И от этой картины Махмуд ведет нас к пониманию своей страсти, к величайшей любви между ним и его возлюбленной, к любви, которая так и остается неслиянной. Чем Махмуд мог так проникновенно передать эту картину? Он это мог достичь сладкозвучными, легко выговариваемыми словами, подобными зеркальной глади. На протяжении всей песни Махмуд, кроме того, сохранил ту яркую нить, которая связывает все отдельные части его произведения в их своеобразном сочетании, столь необходимом в литературе. Стихотворение не терпит беспорядочного нагромождения и переплетения словесного материала. Оно требует, чтобы материал этот был созвучен, связан друг с другом, чтобы при произнесении одного слова вспомнилось другое. Сам словесный материал должен быть возможно близким. Если говорят о лошади, вспоминается седло, кнут; если зайдет речь о войне, на ум придут войска, снаряжение, оружие вот, грубо, та близость и связанность, о

14 которой я говорю. Не так ли у Махмуда? Он ярко показывает нам и гору, и ущелье, и высоту, и глубину, два цветка и два ручья и все это вытекает одно из другого, прошептав один из этих образов, невольно вспоминаешь другой, и все в этой песне близко, созвучно и так неподражаемо переплетено. Откуда взял Махмуд эти реальные и в то же время романтические образы для изображения своих чувств к возлюбленной. Пусть другой кто попробует сделать что-нибудь подобное! В произведениях Махмуда такие образы встречаются часто. У него есть и такой образ: Дом любви построив для всего света, Я сам остался под каменным забором. Даже для королей проложив мост любви, Я остался в скалах, сорвав плотину со своего моста. Вот он, великий дар поэта, который в таких ярких образах, в таких, казалось бы, всем доступных словах сумел передать глубокое содержание, глубокое чувство! Необычайно характерны для Махмуда, но все еще не до конца поняты нашими поэтами и следующие полновесные слова, форма и содержание одного из стихотворений Махмуда: Оставив аул, где играла любовь, Передай привет темным вечерам. Оставив горы, где расцветали страсти, Скажи красному солнцу пусть не заходит. Видите, как говорит Махмуд солнцу: можешь, мол, больше не заходить, а вечеру: можешь, мол, больше не наступать, когда он не ждет больше, томимый страстью, тех вечеров, в которые он встречался со своею возлюбленной. Видите, как неподражаемо переплетены здесь содержание и форма, в какие красивые одеяния он облек свои чувства! Это поистине большой сундук, хотя он открывается маленьким ключом.

15 В произведениях Махмуда мы часто встречаем восторженные строки, обращенные к его возлюбленной, критические к ее мужу и проклинающие к тем, кто их свел к семейной жизни. Все это передается в неповторимо богатой форме. Я не удержусь, чтобы не привести еще один отрывок: Ужель не было больше народу Для твоего дурного отца, Чтобы водрузить над пастушьей норкой Красного золота флаг. Ужель никого больше не встретил Твой род-племя на пути, Чтобы астраханский шелк Повязать на ногах сороки? Видите, как прозрачно обнажена здесь мысль Махмуда! Видите, как высоко им ценится его возлюбленная и какие огромные камни кидает он на тех, кто соединил ее с другим! Аварские поэты всегда справедливо восхищаются теми поистине прекрасными строками Махмуда, в которых он рассказывает об измене его возлюбленной данному ею слову. Покрытые сверху золотым налетом, Медными оказались сказанные слова, Обернутая в серебряную пленку, со свинцом внутри Была, оказывается, рождена сердечная моя подруга Это такие ступени, к которым аварским поэтам трудно подняться. Кто понимает душу поэзии, тому достаточно одного этого примера. Следует отметить, что в произведениях Махмуда есть и места, которые я не отнес бы к лучшим образцам художественной литературы. Многие строки в произведениях Махмуда ослаблены тем, что он включил в аварский текст арабские слова. Вот несколько таких строк: Птичьи караваны Хаджвул асвада

16 Не полиняли ли все, ощипывая перья от любви к тебе? Хаджвул асвад это черный камень в стене Каабы. Это не место сбора птичьих караванов, а в песне Махмуда слушатель убежден, что речь идет именно о месте сборища птиц. И дальше: Брови, о которых поспорила Кавкабул харкаи. Кавкабул харкаи в переводе: яркая звезда. Однако из махмудовского текста явствует, что речь идет о женщине с изумительно красивыми бровями. О каком споре между звездой и бровями вообще может идти речь? В твоих головах и «Диванул араб» Каждый день наготове, когда я думаю о тебе. «Диванул араб» такой отдельной книги нет. А у Махмуда речь идет именно о книге, а не об отдельных страницах из нее. Перелистав книгу «Нужум талив» «Нужум» в переводе звезды: «Талив» мишень. Если сопоставить смысловые понятия в этой строке, получается нагромождение: «Книга звезд мишеней». Это непонятно, пусто. Когда я думаю о таких строчках в песнях Махмуда, мне на ум, в качестве сравнения, приходит мысль, что к огромному, круглому камню, употребляемому у нас в аулах для трамбовки плоских земляных крыш, кто-то вздумал прирастить никчемный маленький речной голыш. Включением арабских слов Махмуд только ослабил те строки в своих стихах, о которых я говорю. Это тем более досадно, что многие из этих строк легко исправить. Махмуд, например, часто говорит: «птичка самаа», «туча самаа», «солнце самаа».

17 Для простых горцев, не искушенных в арабском языке, это какая-то диковина. А между тем смысл этих слов очень прост. Вот их перевод: «небесная птица, небесная туча, «небесное солнце». Вместо арабского «самаа» без малейшего ущерба для духа и буквы Махмуда можно поставить аварское слово. К чему употреблять непонятное чужое слово, когда есть свое, понятное и родное? Стихи эти написаны ведь для аварцев, а не арабов! У нас в народе говорят: «Воск в меду и волос в брынзе вещь обычная». Мелкие недостатки, конечно, не могут затмить образность и глубину произведений Махмуда! Да и ни у кого из нас и в мыслях нет этого, Махмуд это действительно великий певец, вышедший из недр народа и достойный самой большой чести. Не случайно после того, как появились в горах песни Махмуда, произведения всех остальных певцов, творивших до Махмуда, начали забываться. Никто уже не пел других песен, если он услышал однажды Махмуда. Слушатели наперебой кричали своим певцам: «Давай Махмуда, Махмуда!». Народ любил своего поэта. Особенно без ума была молодежь. А сколько красавиц-песен Махмуд подарил народу, одевая их в лучший наряд! Какими светлыми рюмками любви напоил Махмуд всех, кто хоть немного способен чувствовать красоту поэзии! Единственно, в чем можно было бы бросить упрек Махмуду это в том, что жизнь его оказалась такой короткой. Если бы сегодня, в наши дни, когда литературу у нас подняли на ее законную высоту, существовал бы Махмуд, то с уверенностью можно сказать, что его голос не удержался бы в рамках Аварии. Я убежден, что этот голос зазвучал бы далеко за пределами Дагестана и сам Махмуд был бы не тем Махмудом, которого мы знаем, а другим, новым, неизмеримо поэтическим, более богатым Махмудом. Некоторые авторы стараются подчеркнуть зависимость творчества Махмуда от арабской литературы. Иначе говоря, они проводят мысль о непосредственном воздействии арабской литературы на Махмуда.

18 Я должен сказать, что это пустое занятие. Прежде всего, Махмуд не знал арабского языка. Это видно из того непонимания смысла арабских слов, о котором я говорил. Если даже допустить, что Махмуд знал арабский язык, то сейчас же напрашивается мысль: а разве мало было среди аварцев дибиров и мулл, несравненно лучше знавших всякие арабские премудрости? Почему же на них не повлияла арабская литература? Почему из их рядов не выдвинулось ни одного поэта, который мог бы мало-мальски прилично накропать поарабски либо аджамским письмом на родном языке хотя бы одно-два стихотворения? Среди арабистов я не знаю хороших поэтов, и не случайно они, когда их спрашивали о значении того или иного арабского стиха, отвечали: «Маана, имгри, фи батни шаири» «Смысл стиха заключен в животе стихотворца». С другой стороны, я знаю очень много настоящих поэтов, которые даже не нюхали, как говорится, арабской культуры. Этил-Али из Телетля разве он знал что-нибудь об арабах? А Джабраил из Ораты? Он не изучал даже Корана, не знал ни одной арабской книги, ибо всегда был неграмотен. Был еще поэт Гусейн из Эбута, который постоянно возил в горы керосин из Темир-Хан-Шуры и тем кормился, и независимо от своих торговых дел считался хорошим поэтом. Даже от самых известных знатоков арабистики я не слышал таких строк, какие, помню, сложил бедный Гусейн, когда у него пала его кормилица-лошадь: Краснеют небеса, когда умирает ученый. Покрасней же, кровля в хлеву, когда пала белая лошадь.

19 Разве мало было в то время певиц и даже поэтов среди горянок? А мы знаем, что женщины никогда не изучали арабского языка. Под чьим же влиянием они пели и слагали песни? И еще одно доказательство в споре об арабском влиянии. Во времена Чанки между батлаичскими муталимами и чабанами практиковались состязания на восхваление каждой стороной своего ремесла и охаивание ремесла противника. Состязались стихами. В один из базарных дней муталимы выступили против чабанов публично, при всем народе. Они рассуждали в своих стихах о темноте чабанов, которые, мол, «с баранами пьют и с баранами едят», а чабаны в ответной песне принялись расхваливать прелесть своей жизни завели речь о цветущих горах, о резвых ягнятах, о жирном свежем мясе, которым они питаются, о студеной воде, которую они пьют. Муталимов чабаны высмеивали и корили скудной жизнью и нищенством. Народ, собравшийся на состязание, решил, что победили чабаны. Их песни оказались ярче, ядовитей и складнее. А ведь чабаны не знают арабского языка и арабской литературы. Какими влияниями питались они, получив способность победить муталимов, в совершенстве изучающих все, идущее от арабов? Я думаю так: чтобы сложить стихотворение, нужна прежде всего склонность человека к этому ремеслу. Но даже при этой склонности ничего не выйдет, если у поэта нет связи с народом. Народная сила и природные способности человека вот что делает поэта. Если поэт не питается истоками народной поэзии, если нет в нем дара от природы и воспитания, как бы хорошо он ни знал арабский язык, поэта из него не выйдет. Мне всегда было ясно, что аварский народ имеет свою, совершенно самостоятельную, народную литературу и что Махмуд из Кахаб-Росо вырос именно из глубины этой литературы, а не в результате внешних влияний.

20 Махмуд был сыном своего народа и великим мастером, выросшим на почве той культуры, которую создал его народ. Свою судьбу он связал с великим русским народом, и талант Махмуда поднял его к тем вершинам, которых он достиг. Будем же и мы питаться из тех живительных источников, которые взрастили Махмуда. Будем перенимать у него лучшие черты его творчества и на его опыте идти к новым вершинам к поэзии, богатой самыми передовыми идеями и совершенной по своим художественным формам гг.

21 Л.И. Жирков СТАРАЯ И НОВАЯ АВАРСКАЯ ПЕСНЯ Работы дагестанской аваро-андийской экспедиции 1923 года пролили много света, между прочим, и на вопрос о поэтическом творчестве дагестанских племен. Крайне мало было известно до сих пор, например, об аварской песне. Было известно из работ П. К. Услара, что аварские, и вообще горские, песни делятся на героические и любовные, причем любовные песни П. К. Услар, на основании имевшихся у него образцов, считал рискованными по тону и сюжетам и не всегда удобными для печати. Было видно, вообще, по работам П. К. Услара, что наибольшее значение он уделял не песенному роду творчества, а скорее аварской сказке. В статье «Кое-что о словесных произведениях горцев» он дал общий обзор, между прочим, и горских песен Дагестана, обзор, тесно связанный с проходящим здесь же изложением его собственных взглядов на народную поэзию вообще. В своей прекрасной грамматике аварского языка он привел, наряду с прозой, и образцы народных аварских песен. Он напечатал, в подлиннике и переводе две любовных песни и одну героическую. Эти образцы могли, пожалуй, в таком небольшом количестве, оправдать взгляды П. К. Услара. Равным образом подтверждали их и образцы народных песен лаков (кази-кумыков), приведенные в его же лакской грамматике. Помимо материалов П. К. Услара, мы имели еще песни, изданные академиком Шифнером (в Mémoires de l Acad. Imp.des. Sciences, VII série) с немецким переводом. Эти последние песни происходят из разных источников. Здесь имеются и материалы, доставленные Берже, и даже отрывки аварских песен, добытые еще основателем Темир-Хан-Шуры генералом Фейзи. Awarische texte, herausgegeben von A. Schiefner. St.-Petersburg, 1873; И в более ранней его работе: Versuch über das Awarische 1862 года.

22 В общей сложности до сих пор было известно немного более десятка аварских песен, включая и отрывки. Иными словами почти ничего. Между тем уже на основании указанной статьи П. К. Услара мы могли ожидать, что народная поэзия горцев Дагестана чрезвычайно богата и обильна. Было очевидно, что племена Дагестана наделены чуткой, поэтической душой. Пусть П. К. Услару было свойственно наивная pruderie его времени, пусть лично он осуждал многое в этой поэзии, читатель нашего времени спокойно проходит мимо этих его взглядов и старается за ними почувствовать подлинные формы еще неизвестной Европе поэзии. Вот почему летом 1923 года, при организации дагестанской экспедиции, была учтена и возможность дополнить более чем скудные материалы, имеющиеся у нас как вообще по фольклору Дагестана, так в частности и по народной лирике. Однако по составу принявших участие в экспедиции научных работников, а также и в силу чисто внешних причин сначала казалось, что нельзя ожидать особенно крупного успеха в указанном направлении фольклорного и песенного собирательства. Ставилась, как более близкая цель, работа чисто лингвистическая: изучение аварского языка и многочисленных языков Андийского округа, рядом с установлением скольконибудь соответствующей действительности лингвистической карты этого района. Само собою понятно, что для исполнения такой задачи нужна не одна, и не две, и не три поездки. Сама же по себе эта задача является настолько насущной, что ради нее участники, хотя уже заранее увлеченные горской поэзией, готовы были отодвинуть горскую песню на задний план. Но вот экспедиция выехала из последнего пункта железной дороги из Буйнакска (Темир-Хан-Шуры). Первый день путь идет мимо нескольких кумыкских аулов к перевалу в той первой горной цепи, которая видна с улиц Шуры. Карта говорит, что за этим низким перевалом первой цепи лежит первый на пути аул аварского языка Аркас. Но уже до перевала, на одном из В экспедиции участвовали: Н.Б. Бакланов (архитект. обследования), А.С. Башкиров (археолог), Л.И. Жирков (лингвист), Н.Ф. Яковлев (лингвистика и этнография). По собирания аварских песен много работал Абдулатип Шамхалов (аварец из аула Аргуани).

23 мостиков хорошо здесь разработанной дороги, встречается мальчишка пастух, аварец. Он поет, и лингвист экспедиции первый свой подход к лингвистической работе может начать, анализируя слова случайной песни в устах мальчишки-пастуха. Дальше начинают встречаться в большинстве аварцы. Они идут рядом с низкорослыми ишаками, отдыхают на краю дороги, работают в полях, и очень часто разносится вокруг их песня. Низкий перевал сразу закрывает Шуру и всю местность, населенную кумыками, и мы вступаем в узкую долину Аркаса. Дальше идут: многоэтажные аулы, где дома лепятся друг на друге, ужасные дороги, засыпанные камнями с утомительно скучными зигзагами подъемов, внезапные выходы на горные плато, откуда вдруг открываются далекие, даже морские горизонты. Снова спуски в более узкие ущелья. Снова зигзаги, теперь уже спусков, огромные горы, состоящие целиком из вертикально поставленных слоев, выход к оглушительно шумящему Аварскому Койсу, ужасная долина Гоцатля, которая больше всего напоминает лунный пейзаж, безводная, пыльная, и в конце пути выход на плоскогорье Хунзах. На плоскогорье прохладно, почти холодно, по бокам скучные горы без вершин, русская крепость и центральный аул Аварии Хунзах. На всем этом пути, когда еще нельзя было поставить никаких лингвистических записей, когда приходилось лишь практиковаться в живом языке и прислушиваться к нему, многократно слышалась аварская песня. Очутившись в Хунзахе, лингвистический работник экспедиции волей-неволей оказался под впечатлением горского песенного мира, и, рядом с лингвистической проверкой аварской морфологии, встала задача записи аварских песен. При этих работах приходилось знакомиться и это оказалось очень интересным с представителями молодой аварской интеллигенции «младоаварцами». Оторванные значительными расстояниями от всех железных дорог и от европейской культурной жизни, молодые люди, иногда почти мальчики, из Хунзаха, Геничутля и других аулов создали вокруг себя атмосферу довольно напряженной интеллектуальной жизни. Все они в свое время побы-

24 вали муталимами (все изучали Коран и ислам), все обладают в известной мере знанием арабского языка и арабской образованностью, все читают и относятся с уважением к некоторым из современных арабских журналов, особенно из тех, что издаются в Египте. Египетский журнал в Дагестане, на русской территории, является первым проводником общеевропейской культуры. Научные статьи его с жадностью проглатываются горскими читателями. Журнал влечет за собою арабскую книгу. За арабской книгой идет турецкая, как более доступная. В аулах Аварии вы подчас найдете учебник географии на турецком языке, переводную с французского геологию, физику. Но турецким языком владеют уже не все из «младо-аварцев». Кстати надо заметить, что культурная роль турецкой книги не стоит ни в какой связи с каким бы то ни было туркофильством. Горцы просто хотят учиться арифметике, познакомиться с физикой и геологией и берут турецкую книгу, которая до сих пор шла туда впереди русской. С русским языком «младо-аварцы» в большинстве не знакомы. Существовавшие раньше в округах школы ныне подчас закрыты, учителей нет, новое школьное дело еще не получило полного развития. Но стремление и к русскому языку, к русской культуре, к русской книге в тех кругах молодежи, о которых мы здесь говорим, огромное и напряженное. Нарождающаяся в Аварии интеллигенция очень похожа на всякую другую интеллигенцию. Она любит, например, литературные споры. Очень обычной темой разговора в ее среде являются наряду с научными вопросами и вопросы родной аварской литературы, творчество современных аварских поэтов. Аварская литература и современные аварские поэты? Да, взамен немногих образцов этой литературы, приведенных П. К. Усларом и А. Шифнером, перед приехавшим в Аварию открывается широкая картина деятельной литературной жизни. Об этой жизни нигде не подозревают. До сих пор было совершенно неизвестно, что источники творчества в горах Дагестана не иссякли, что литературу этих племен отнюдь не следует считать умершей. Пес-

25 ни появляются, можно сказать, почти еженедельно. Песни не анонимные, относящиеся не к коллективному творчеству, но имеющие определенного автора, всем известного, откликающегося зачастую на злобу дня. Раз появившись, удачная песня передастся не только устным путем. Она является обыкновенно довольно длинным произведением. Она в буквальном смысле пишется уже самим автором, переписывается его друзьями, в записанном виде идет в другие аулы, в соседние округа. Ее обыкновенно на какой-нибудь из известных мотивов поют, и как есть известные поэты, так есть там и известные музыканты-композиторы. Но песню эту можно не только петь, можно ее и читать. Ее на самом деле читают, обсуждают, критикуют, а если признают за великое произведение искусства, то и комментируют. Словом, мы наблюдаем полную и развитую аналогию с тем, что мы видим в нашей европейской литературной жизни. Уместен недоуменный вопрос: песни читают? Да, несмотря на то, что вне Дагестана алфавит и графика, какими пользуются для записи этих песен, до сих пор почти не известны. Услар и академик Шифнер пользовались в своих книгах русскими или латинскими (если сказать правду, довольно неудачными) транскрипциями. Между тем все горские племена Дагестана, во всяком случае около ста лет уже, умеют писать, как они говорят, поаджамски. Когда арабы хотели, противополагая себе, обозначить народы неарабские, они называли их аджам, как эллины называли всех неэллинов варварами. Прочнее всего это имя «аджам» закрепилось за персами. Персы пользуются в письменности арабским алфавитом с некоторыми изменениями. Точно так же арабским алфавитом с иными специальными изменениями пользуются и дагестанские горцы, в частности аварцы. Вот этот-то алфавит они и называют аджамским. Специфически характерные для кавказских горских языков звуки до некоторой степени могут быть выражены посредством добавленных к арабскому алфавиту букв. Курьезной особенностью рассматриваемого алфавита является обычное в нем выписывание всех гласных посредством обыкновен-

26 ных арабских подстрочных и надстрочных знаков. Вследствие этого аджамский текст чрезвычайно пестрит в глазах, т. к. эти знаки находятся над или под каждой буквой, помимо диакритических точек. Как известно, со всеми гласными знаками издается Коран, и в этом отношении по внешности аджамский текст похож на обыкновенное издание Корана. Это выделяет дагестанскую графику среди график иных мусульманских народов, которые все гласные в обычном тексте пропускают. Графическая невыгода аджамского шрифта компенсируется выигрышем в ясности чтения. Но не все специфические звуки этих языков получили свое обозначение в аджамском алфавите, как он сложился в течение истекшего столетия. Вот почему удавшаяся в России реформа орфографии откликнулась и в Дагестане с приходом туда советского строя. В Шуре была образована в 1920 году комиссия по реформе кумыкского (тюркского) и аварского алфавитов. В комиссии принимали участие деятели аварской литературы, и они сумели с исключительным тактом реформировать аджамский алфавит в сторону большей точности. Пестрящий характер графики в новой орфографии уничтожен благодаря введению гласных букв в строке. Недостающие специфические звуки получили каждый свое выражение, и книжку, напечатанную по аварской новой орфографии, можно читать так же легко, как любую русскую или немецкую книгу. К сожалению, до сих пор еще не отлит шрифт ни в аджамском, ни в реформированном алфавите, и то, что в Шуре печатается, печатается исключительно литографским способом. Новой орфографией печатают переводную с русского беллетристику, популярно-научные книги и учебники. Старинной манерой, по-аджамски, до революции было напечатано много книг духовного, а иногда и чисто литературного содержания. Поаджамски же до сих пор власти печатают все декреты, распоряжения и воззвания, какие расклеиваются во всеобщее сведение и относительно которых власти желают быть уверенными, что все их прочли и поняли. Ныне вес эти издания без остатка проданы на обертку.

27 Итак, до сих пор мы почти не знали ни орудия аварской письменности ее алфавита, ни содержания аварской поэтической литературы. Повидимому, лирическая поэзия ныне, если и не является единственным родом творчества, то во всяком случае перевешивает все остальные жанры. Не заметно, чтобы в наше время по-аварски сочинялись рассказы или повестит или создавались новые сказки. Кроме переводной, вся проза существует исключительно для изложения научных сюжетов, как, например, исторических. Всякое произведение чистой литературы мыслится исключительно в поэтической форме, и именно в форме, идущей от глубокой старины. Здесь надо будет сказать несколько слов о песнях старинных, чтобы затем перейти к современности. Среди старинных песен мы знаем песни героические и песни любовные. Героические песни со стороны формы являются созданными по принципу силлабического стихосложения. Так как аварский язык не различает долготы и краткости гласных, так как, с другой стороны, ему присущ тип слабо подчеркнутого ударения, то нам кажется весьма естественным и понятным, почему аварское стихосложение является силлабическим. По содержанию героические старинные песни можно классифицировать так, что классификация их отразит в то же время и их хронологию. Тогда мы наблюдаем такую последовательность. Самые ранние, так называемые цорские песни, сюжетом которых служат походы аварцев на грабеж в Грузию, в захребтовую часть Аварии к городу Закаталы, в так называемый Цор. В Цоре до самых Закатал живут еще аварцы, дальше ингилойцы и картвелы. Грузия для горца представляется страной обилия и богатства. Юноши и девы Грузии будут похищены и уведены в Аварию, золото, парча и драгоценности попадут в руки набежавших грабителей. Вот эти походы на грабеж и воспевает цорская песня. Она обыкновенно называет по имени того удальца, который собрал вокруг себя своих земляков, пригласил окрестные аулы и отправился в Цор. В этих именах может отражаться и вероятно отражается исторический факт, но, в общем, вся-

28 кий цорский поход трактуется как дело обычное, ежегодное. Схему цорской песни изложил еще П. К. Услар в уже названной выше статье. Схема эта такова: вслед за удачей горцы возвращаются назад с богатой добычей; в какомнибудь пункте Ираклий (как тип грузинского царя) приготовил им засаду; опьяненные удачей бойцы продвигались вперед недостаточно бдительно; попав в засаду, им остается надеяться только на свое мужество. Таков трагический конец песни. Цорских песен очень много и, конечно, раньше было еще больше. Сейчас эти песни уже не пользуются очень широким распространением. Обыкновенно называют отдельных людей, отдельных стариков, про которых говорят, что они знают много цорских песен. Следующий хронологический этап Шамиль. Личность вождя мюридизма оставила в Дагестане такой глубокий след, что еще недавно, порою, революционная пропаганда опиралась на шамилевскую традицию. Песни этого цикла касаются многочисленных перипетий военной истории Шамиля, его борьбы с русскими и, как кажется, не имеют такой типической схемы, какую еще П. К. Услар усмотрел в цорских песнях. Сюда же примыкают немногочисленные сравнительно песни, посвященные эпизодам борьбы с русскими, но не связанные с именем Шамиля и, возможно, предшествующие ему по времени. Попадаются и песни трудно определимые хронологически, в которых фигурирует хункяр, т. е. турецкий султан. Эти песни попадались, впрочем всегда фрагментами. Вопрос о них сейчас еще совершенно не ясен, но, между прочим, нужно отметить, что в них встречаются названия различных мифических местностей вроде: Ядол-города, Шал-города, Шибалгорода. Любопытно привести отрывок такой песни, где, между прочим, видна огромная роль поэтического эпитета, заменяющего самое название предмета, роль, подобную которой эпитет играет только в поэзии арабов. Вот этот отрывок о походе и битве : Окончания его сообщивший песню Хочал-Мухамма из Хунзаха не помнил. Здесь упоминаются следующие собственные имена: Хайбар крепость в Аравии, как нарица-

29 Слушайте, люди! Будет сказана повесть про того, чье имя слышно до Хайбара. Сделайте милость, не говорите! А я кликну песню про того, кто донес радостную весть в тот город. Не слышно ли его имя до Хайбара? Устрашил он ханов Цора! Не донес ли он радостную весть в тот город? Собрал ты к себе то фараоново племя, о сокол, рожденный в золотом дворце Выйди же туда, в Чар, на подвиги, о Али-Зульфукар, доблестью одаренный от Бога! Выходи на капуров, их резать! Взявши крымские в волчьих чехлах и стамбульские, на казаках испытанные, ведя за собою Даитбелял и Угузилял, знающих дела Цора, отринувших страх, выехал Умма-хан и когда до Орака доехал кинули лучших быков враги. Как завидели белизну шатров на Ораке рухнули крепости мин-паши Ажаб-хан, Акаб-хан сошлись в Кальвани, ведя войско слонов с паланкинами. Вышел Хункяр, дошел до неверных, привел конную рать сжечь Таш-хасан, послал есаулов к Ядол-городам, к Шал-городам, к Шибал-городам, чтобы кликнули: О неверный! Быть тебе убитым! Пусть откроются ворота Хайбара, пусть из ворот засовы вынут! Вот подошло и Хунзахское войско не остановить его и железными преградами! А ханом у них Умма-хан, к небу порохом стены взрывающий. Отдельно выделяют сами аварцы хажди-муратовский цикл песен, т. е. разбойничьи песни, связанные с популярной личностью Хаджи-Мурата. Переходя к любовным, лирическим песням, скажем, что, повидимому, они никогда не имели такого строгого, с точки зрения формы и развития сюжета, построения, какое мы отметили в героических. Силлабический стих лирики иногда короче; в содержании гораздо больше свободы и разнообразия. Любовь и разлука, тоска в разлуке вот обычные темы. Отдельно надо отметить, что эти темы иногда развертываются в форме диалога. С точки зрения лирического напряжения чрезвычайно важно видеть, какими образами оперирует создатель песни, в сфере каких идей и вещей он вращается. Изданные до сих пор песни (Услар и Шифнер) дают об этом известное понятие. Это прежде всего пейзаж высоких; гор, скалы и кручи, стада на тельное имя всякая неприступная крепость; Цор равнины Грузии за хребтом; Чар местность в Цоре; Орак закатальские степи; Али-Зульфукар Али (4-й халиф); так зовут героя храбреца. Даитбелял и Угузилял два Хунзахских рода. Ядаг, Шал, Шибал- города местности мифические Крымские ружья, кремневки и стамбульские шашки (замена прямого названия эпитетом)

30 высоких нагорьях, облака на груде скал и орлы, летящие выше или ниже сцены, где развертывается действие. Принимают участие, конечно, и солнце, и луна. Образ луны в известной мере может быть навеян искусственной поэзией других народов персов и турок. Вообще говоря, веяние поэзии персов все-таки чувствуется; уста, как сахар, тело, как сахар, и другие подобные образы сюда относятся. Но при этих сравнениях поражает иногда, что горец сравнивает что-нибудь очень дорогое с каким-нибудь обыденным, почти вульгарным предметом. Например: твое тело, как холст (по белизне? по редкости и ценности холста для горца?). Couleur locale определенно присутствует в этих старых любовных песнях. Здесь фиалки пробиваются из-под льда ледников очень часто. Понятен интерес исследователя и собирателя к только что очерченной аварской старинной лирике. Очутившись в Аварии, автор стал задавать вопросы об этих старых любовных песнях. Чтобы дать понять яснее, о чем он говорит и что он ищет, он цитировал аварцам песни этого рода уже напечатанные и характерные получались ответы: Если вы поедете в Дидо (иными словами, в самую дикую глушь), то там вы найдете. Девушки селения Метрада знают много таких песен. Или: Это вы в таком-то ауле повидайтесь с таким-то стариком; он хорошо поет эти песни. Спрашиваешь: А вы их поете? Ответ: Нет, у нас не поют. Ведь это сейчас не модно. Сейчас поют новые песни; они гораздо лучше. То, о чем вы говорите, давно вышло из моды. Ответы такого рода ясно указывали, что, не забираясь в самые отдаленные и глухие участки, довольно трудно найти и записать действительно старую аварскую любовную песню. И все почти привлеченные к записи певцы и сказители давали исключительно материал по героическим песням.

31 Этот материал оказался очень обильным, многие песни были записаны от начала до конца, многие фрагментарно. Любовных песен не было. Довольно долго записыватель так и старался отыскивать или старую героическую песню, или любовную, тоже непременно старую. Творчество новых и современных поэтов устранялось в надежде, что до него дойдет очередь и после. Однако через некоторое время удалось привлечь к самостоятельной записи песен молодого аварца. Первый же принос его оказался на три четверти состоящим из новых «махмудовских» песен. Но и после этого пишущий эти строки еще не сразу к ним приступил, и долгое время они лежали без перевода. Когда же, наконец, первая махмудовская песня была прочтена и переведена, то оказалось, что мы стоим перед литературным явлением огромной важности, явлением, совершенно неизвестным научным кругам и европейскому обществу. Очевидная ценность этого явления заставляет остановиться на нем подробнее, и во всяком случае уже и сейчас позволяет новую песню Аварии поставить на одну доску с ее старыми песнями. Когда вы едете в Хунзах, спуститесь с первого плато в Араканское ущелье, проезжаете мимо аула Араканы, вам сообщают, что в Араканах живет знаменитый поэт. Стихи этого поэта были доставлены и оказались стихами на революционную тему, не лишенными поэтического смысла и поэтической самоценности. В дальнейших беседах с аварцами выясняется, что и в Ашильте есть поэт, что в Игали есть поэты, что и в других аулах литераторов много. Но неизменно говорится, что Махмуд был выше этих поэтов, что Махмуд представлял явление исключительное, что Махмуд поднял аварскую песню на небывалую высоту. Кто же был Махмуд? Личность такого крупного поэта заслуживает подробного изучения, как и произведения его заслуживают издания в виде полного собрания сочинений. Роль Махмуда из Бетль Кахаб-Росо (Ак-Кента) в аварской литературе роль новатора. Пиетет, которым окружают его имя интеллигентные и неинтеллигентные аварцы, исключительный и может сравниться с положением

32 Пушкина в русской литературе. Вот почему уже начато собирание материалов для биографии поэта, равно как и собирание ходящих по Аварии с его именем песен; получен его автограф; найден и фотографический портрет поэта. Махмуд умер несколько лет тому назад. Его убили осенью 1919 г. по причинам романтического характера. Во время экспедиции пришлось познакомиться и с его убийцей, от которого, между прочим, тоже было записано несколько песен. Живы еще в Хунзахе и в других аулах друзья поэта. Они сообщили некоторые свои о нем воспоминания, причем странным образом самые эти воспоминания дают чрезвычайно мало внешних биографических фактов и сами по себе являются как бы созданием поэзии. Таков, например, рассказ друга поэта о том, как он полюбил Махмуда, не видя его, за одни лишь его песни; о том, как завязалась между ними переписка; как, наконец, выпал случай им встретиться, и эта встреча была инсценирована в обстановке нарочитой романтики. Было выбрано уединенное место за аулом, были сказаны приметы друг друга, был назначен вечерний или ночной час. Поэт, знавший своего друга лишь заочно, по письмам, пожелал зажечь современную зажигалку, чтобы осветить его лицо и видеть, кто с ним переписывался. По словам говорящего, он понравился поэту, и они побратались на долгую дружбу. Вообще, все рассказы про Махмуда из Кахаб-Росо характеризуют его как бродягу, беззаботного, пренебрегающего общественной репутацией и смелого творца любовных приключений. Даты большинства рассказов о Махмуде неизвестны, но, по-видимому, они относятся к началу девятисотых годов и предвоенному времени; он умер в возрасте около 35 лет. Называют тех женщин, которых он любил; среди них называют и сестру его убийцы его роковое увлечение. Так как убийство случилось в период анархии и гражданской войны, оно осталось безнаказанным, а мстить за Махмуда, повидимому, было некому: он уже оторвался от семьи и рода. Когда началась европейская война, он, как и многие представители горской молодежи, не усидел дома, пошел добровольцем в русскую армию и делал с нею походы в