Виталий Кузнецов — «Мне помогает человеколюбие»

Виталий Кузнецов, 31 год, фельдшер выездной бригады «Скорой помощи», психолог, студент медицинского университета им. Разумовского. При таком возрасте он самый «старый» по своему стажу работы в службе «Скорой помощи». Мы поговорили с ним и узнали, почему до сих пор для него каждый выход на работу — как в первый раз, в какие моменты он чувствует себя на высоте, и как это — «носом чувствовать» болезнь.

— Виталий, Вы так долго — 12 лет(!) — работаете на «Скорой», при том, что там всегда текучка кадров. Работа сложная, неблагодарная, об этом говорят все Ваши коллеги. Что Вас там держит? — Наверное, потому, что я уже без этого не могу. Это то, в чем я себя нашел, убедился, что это моё. Я не хочу ничего менять. Есть такое понятие – фанат своего дела. Вот я фанат. Хотя, признаюсь, работа «Скорой помощи» с каждым годом теряет свою специфику как службы экстренного реагирования. «Скорая помощь» потихонечку превращается в травмпункт на колесах. Обслуживание вызовов большей частью происходит не по скорой помощи. 500 вызовов в сутки — бригады не успевают выехать моментально ко всем. Я не побоюсь сказать: почти половина вызовов от людей, кому «Скорая» не нужна. Приезжаешь на вызов: у человека болит сердце, он задыхается, а на столе гора препаратов. В карточке — записи от всех специалистов. Но ему ничего не помогает и ничто не поможет, потому что проблема не телесная. Это паника. Я начинаю работать как психолог. Спрашиваю, что происходило, о чем он переживает. Потом мне выговаривают, почему я на простом вызове 40 минут сидел. Как почему? Я с пациентом разговаривал, объяснял, в чем проблема. Или так: у 35-летнего человека поднимется температура, он недомогает. Сразу вызывает «Скорую». Вызов будет принят, туда будет отправлена бригада в любое время дня и ночи. А человек промочил ноги, у него банальное ОРЗ. А вызов нельзя не принять. К нему обязательно приедут. И смысла нет объяснять ему, что он был неправ, вызывая «Скорую». Начнется тут же конфликт: «Я плачу налоги. Вы обязаны, а я имею право». — На «Скорой» нет такого, когда Вы говорите: это не наш случай, туда не поедем? — Нет. Есть градация вызовов по степени сложности. Таких степеней пять. Почему диспетчер задает так много, на взгляд людей, «ненужных» вопросов, когда принимает вызов? Это для того, чтобы определить, какую бригаду и когда туда отправить. Когда человек звонит и говорит, что у него боль в сердце, диспетчер пытается разобраться, действительно ли это боль в сердце. Спрашивает о характере боли, есть ли боль при движении, при вздохе, потому что боль в груди – это и сердечный приступ, и межреберная невралгия, которая жизни не угрожает. Если диспетчер понимает, что у человека действительно сердечный приступ, к нему отправляется специально оснащенная бригада. Когда диспетчер задает такие наводящие вопросы, он сталкивается с раздражением: «Вы много спрашиваете, приезжайте, на месте разберетесь, я умираю». Если уж паника — бригаду надо отправлять. — Несмотря на все это, Вы продолжаете сохранять верность службе «Скорой помощи»… — У меня профессиональный азарт. Я уже с порога понимаю, что происходит с человеком. Попадаешь в состояние профессионального возбуждения. Измеряю давление, слушаю сердце и понимаю, что происходит в сосудах, знаю, как на это воздействовать. И вижу, как откликается на мои действия организм человека. Если намечался инфаркт, я вижу, что происходит с миокардой, ввожу препарат – у человека проходят боль, тревога. Включается механизм, и я знаю, что дальше делать. — В такой момент Вы, должно быть, чувствуете себя на высоте… — Не без этого. Да, это стопроцентная профессиональная реализация самого себя, и это дает сильное удовлетворение собой. — Почему выбрали медицину? — У меня в семье много врачей. В детстве я вел картотеку болезней. На ленте кардиограммы сам рисовал кривые и их «расшифровывал», «назначал» лекарства, «ставил диагнозы». Мне нравилась эта игра. Когда поступил в колледж, я понял, как мне это нравится. Я не пропускал ни одного занятия, даже больной, с температурой, я приходил на пары. Нас преподаватели постоянно убеждали в важности профессии. По своей семье я помню, как мы относились к «Скорой помощи». Для нас вызов «Скорой» был особенным делом. Об этом говорили шепотом. Мы вызывали «Скорую» очень редко, когда у мамы были гипертонические кризы. Тогда мы ждали «Скорую» с содроганием. Заглядывали фельдшеру буквально в рот, слушали все его рекомендации. Я навсегда запомнил, что они спасли маму. В первое дежурство я испытал состояние, похожее на «войти в алтарь». Ты первым подходишь к постели больного в тяжелом состоянии и у тебя включается механизм того, что надо сделать. В первый день практики я работал в бригаде кардиологов, увидел на вызовах все то, что хорошо знал в теории. Увидел, как действовать при самых редких случаях, как помочь. В этот день я допоздна проездил с бригадой, хотя нам, студентам, не разрешали оставаться до конца. Я не мог уйти домой, мне было все мало… — И это чувство в Вас сохранилось спустя 12 лет? — Сохранилось. Каждый день я иду на работу с предвкушением, что сегодня что-то будет. Я вспоминаю дни своей самостоятельной работы, когда я, как молодой фельдшер, сам осматривал пациента, принимал решение. И сейчас мне очень страшно. Можно допустить ошибку, не по халатности, а по неопытности. Сейчас я смотрю на молодых людей и очень за них переживаю. Когда они у меня о чем-нибудь спрашивают, они от меня просто так не уйдут: «Обрати внимание на это, посмотри это, перестрахуйся». За банальной температурой может скрываться всё что угодно. Прежде чем поставить диагноз ОРЗ, надо исключать десятки угрожающих жизни состояний: острый живот, пневмония, инфекции, менингит, гнойная ангина. — Сейчас Вам достаточно лишь одного взгляда на больного, чтобы определить диагноз? — Среди врачей есть выражение, говорят: «учуял носом». Вот, наверное, у меня такое чутье есть. У меня был случай, когда я приехал на вызов к взрослому мужчине. Он жаловался на боль в желудке. Выглядел он хорошо, с порога меня ничего не насторожило. Но когда он обронил, что упал в обморок, я его в покое уже оставить не мог, несмотря на его извинения, что вызвал нас напрасно и ему уже стало легче. Медики очень боятся обмороков, это может быть симптомами всего самого страшного. Я его полностью осмотрел, придраться не к чему. Но то, что он упал в обморок, не давало мне покоя. Я вызвал кардиобригаду, хотя мужчина на боли в сердце не жаловался. Кардиолог ехать не хочет, ведь жалоб пациента у него нет. Но я упросил их все-таки. Мы ждали кардиолога два часа. За это время с мужчиной ничего не случилось. И тут я понял, что свалял дурака… — Но отмашку кардиологу не дали? — Я уже представил, что кардиолог ничего на ленте страшного не найдет и я получу нагоняй прямо здесь. Мне стало так стыдно. Положение дурацкое: мы в Зачаганске, дома много гостей, помощь я никакую не оказываю, мужчина ни на что не жалуется. Но отступать уже было поздно, я решил идти до конца. Приехала кардиолог, я сижу весь на иглах. Она сняла кардиограмму, посмотрела на ленту и абсолютно спокойно достает из кармана спецпрепараты и подает их больному. — И что это было? — Трансмуральный обширнейший инфаркт безболевой формы. Мы могли запросто уйти и были бы правы — он ни на что не жаловался. Случай безболевого инфаркта случается раз из тысячи. И я на него напал. Если бы мы ушли, через пару часов он мог бы свалиться и умереть, но закончилось всё благополучно. — Чем для Вас стал этот случай? — Понял, что обладаю интуицией, которая в медицине нужна. Здесь самое главное — сохранить самокритику, а то можно и «соскользнуть». — В Вашей практике бывало такое, что потом встречались с людьми, которых буквально вытащили с того света? Они Вас помнят? — Еще как. Помнят лучше меня. Однажды приехал на вызов к женщине, а она мне: «Доктор, помните, вы меня четыре года назад с инфарктом забирали?». Ну, точно. — Когда Вы потеряли пациента впервые? — 12 лет назад. В первый год работы на «Скорой». В машине умер годовалый ребенок. Он захлебнулся рвотой. Когда мы его взяли, он уже не дышал. Я помню, как мы неслись, водитель выруливал, обгоняя другие машины, нас в салоне кидало, выла сирена. В машине ребенок дал остановку сердца. Доставили к реаниматологу, а нам говорят, что смерть стопроцентная. Я сел в машину, и у меня началась тихая истерика. Я понял, что работать на «Скорой» уже никогда не смогу. Мне было стыдно. Дома уже были сильные рыдания, меня буквально «пробило». (*На минуту в комнате нависает тишина. Виталий отворачивается и вытирает покрасневшие глаза). И продолжает: — Первые потери – это всегда эмоции, начинаешь винить себя, думаешь, могло бы быть иначе. С опытом уже более трезво оцениваешь ситуацию. Вспоминаешь алгоритм: так, сделал это, а потом то, но больше сделать уже ничего не могли. Людей теряют даже в реанимациях, где врачи, десятки медсестер. Заезженная фраза — «мы сделали всё, что могли» — действительно исчерпывающая. Мы не боги. — Мы, обычные люди, боимся даже разговоров о смерти. За время работы изменилось ли Ваше отношение к смерти? — Вопросы смерти меня интересуют больше, чем вопросы жизни. Причем, смерти не естественной и насильственной, а смерти через суицид. Что произошло с человеком, что сломало один из самых сильных инстинктов самосохранения? Вдруг при полном физическом здоровье человек решает умереть. Это неспроста. На эту тему я писал дипломную работу. И до сих пор продолжаю её исследовать. — Вырабатывая защиту от эмоций, как не стать равнодушным и черствым? Вам помогает образование психолога? — Думаю, мне помогает человеколюбие. Его не приобрести. Оно либо есть от рождения, либо нет. У тех, кто идет в медицину по призванию, есть эмпатия — способность сострадать. — Каковы правила жизни Виталия Кузнецова, человека с 12-летним стажем работы на «Скорой»? — Я живу с девизом «Светя другим, сгораю сам». С таким девизом мы выходили из колледжа. Как психолог, я понимаю, насколько это неверно. Никаких «сгораю сам» быть не должно. Поэтому я переделал её: «Свети другим, но не сгорай». Студентам я говорю оба варианта. Но для себя я понял: в моей работе это невозможно. Второй вариант на «Скорой» не сработает. Эмоциональное выгорание обязательно настанет. Лично у меня «не сгореть» не получается. Работа — это 80% моей жизни. Мне скоро 32, а в личной жизни пока ничего. Я стал заложником работы. — Что Вы вкладываете в слова «свети другим»? — Мы помогаем для себя, потому что хотим, чтобы потом помогли нам. Почему я защищаю суицидентов? Если бы я был на их месте, я бы хотел, чтоб меня услышали, поддержали. Каждый раз, говоря им, что жизнь стоит того, чтобы её прожить, я говорю это себе.

Беседу вела Мадина Куанова

Наши журналисты не боятся добывать правду, чтобы показывать ее вам. В стране, где власти постоянно хотят что-то запретить, в том числе - запретить говорить правду, должны быть издания, которые продолжают заниматься настоящей журналистикой.