Иосиф Бродский: «В Рождество все немного волхвы…»

Иосиф Бродский родился 24 мая 1940 года в Ленинграде в еврейской семье. Мама всемирно известного поэта Мария Моисеевна Вольперт работала бухгалтером, а отец — Алекcандр Иванович Бродский – капитан 3 ранга ВМФ, служил военным корреспондентом в самые тяжелые для страны годы Великой Отечественной войны [1941- 1945 гг.]. С 1948 года отец Иосифа Бродского трудился в фотолаборатории Военно-морского музея. Подвигу Твоему Ленинград (Санкт-Петербург)вечная память! Кронштадт — это «штадт»-крепость, город морской славы России. Герои: обычные граждане, офицеры, матросы, солдаты обороняли Ленинград и Кронштадт от немецко- фашистких захватчиков; они – защитники Отечества, – стойко стояли, охраняя водные рубежи северной столицы. Иосиф Бродский утверждал: «Я — еврей, русский поэт и американский драмматург». Национальные мотивы и еврейское происхождение поэта имеют отголоски во многих стихотворениях поэта, например:

«…Плывет во мгле замоскворецкой пловец в несчатие случайный, блуждает выговор еврейский на желтой лестнице печальной, и от любви до невеселья под Новый год, под воскресенье, плывет красотка записная, своей тоски не объясняя…»

Иосиф Бродский продолжает в этом стихотворении: «Рождественский романс», которое он посвятил своему другу — Евгению Рейну с любовью: «Твой Новый год по темно-синей волне, средь моря городского плывет в тоске необъяснимой, как будто жизнь начнется снова, как будто будут свет и слава, удачный день и вдоволь хлеба, как будто жизнь качнется вправо, качнувшись влево» (1962 г.)

«Как будто», повторившись три раза, ритмически усиливает «Твой Новый год», в котором необходимой атрибутикой будет свет, слава, удача и «вдоволь хлеба», несмотря на то, что твой жизненный путь может отклоняться то влево, то вправо. Важно отметить, что Иосиф Бродский идентифицирует себя, как поэт, в 18 – летнем возрасте, когда он начинает «серьезно» сочинять первые стихи. Молодой Бродский страстно увлекается Мариной Басмановой. Это сильное, чувственное общение юного поэта и дочери художника Басманова впоследствие кодифицируется в стихах-посвящениях: «М. Б.»: «Я обнял плечи и взглянул на то, что оказалось за спиною, и увидал, что выдвинутый стул сливался с освещенною стеною. Был в лампочке повышенный накал, невыгодный для мебели истертой, и потому диван в углу сверкал коричневою кожей, словно желтый…» (2 февраля 1962 г.)

Окружение Иосифа Бродского играет огромную роль в формировании характера и «гениальности» поэта. Все то, что Эдуард Безносов обозначил во вступительной статье к сборнику стихов И. Бродского: «Части речи», как представления о «направлении развития творчества поэта, о темах, которые возникая подспудно еще в 60-е годы, видоизменяясь и усложняясь, переплетаясь и взаимодействуя, дали в итоге тот уникальный феномен, который мы называем «поэзия Иосифа Бродского»». Этот «внешний мир», состоящий из реально воспринимаемых поэтом конкретных людей: Евгений Рейн, Анна Ахматова, Лидия Чуковская, Н. Мандельштам, С. Довлатов, Б. Окуджава; и объектов: чтение литературных произведений Бориса Слуцкого, штудии поэзии Цветаевой, Рильке, Пастернака и детальное изучение английской поэзии в ссылке, в частности, произведений У. Одена, и тому подобное, что глубоко отражается на литературно- поэтическом творчестве Иосифа Бродского. Однако, Бродский творит в хорошо узнаваемом читателями «музыкально-поэтическом, философском (метафизическом и реальном) стиле Бродского»:

«В Рождество все немного волхвы. В продовольственных слякоть и давка. Из-за банки кофейной халвы производит осаду прилавка грубой свертков навьюченных люд: каждый сам себе царь и верблюд. Сетки, сумки, авоськи, кульки, шапки, галстуки, сбитые набок. Запах водки, хвои и трески, мандаринов, корицы и яблок. Хаос лиц, и не видно тропы в Вифлеем из-за снежной крупы…» (январь 1972 г.)

Именно, первая строчка этого стихотворения «24 декабря 1971 года V.S.»: «В Рождество все немного волхвы» стала той путеводной звездой, свет которой можно увидеть, вслушиваясь в звучание стихов Иосифа Бродского на литературно-поэтических вечерах. Суета, перезагрузка предпраздничных и праздничных дней, «авоськи, запах мандаринов и хвои…» напоминают нам о приближающихся Рождественских и Новогодних «торжествах». Рождество — это кульминационный момент в Христианстве. Пророк Иссайя (7:14), слова которого дублируются в Евангелии от Матфея (1:23 ), говорит: «Се Дева во чреве приимет и родит Сына и нарекут имя Ему Еммануил, что значит: с нами Бог». В этот период времени, так уж принято, что все плохое останется в уходящем году, а Рождество Спасителя и Новый год должны будут принести благополучие, свет, радость и мир на земле. Иосиф Бродский воспринимает этот «переход от старого к новому», как «точку отсчета» на хронометре, связанную с надеждой на «чудо» Рождества.

И. Бродский в Венеции

Интересно отметить, что Иосиф Бродский часто использует в своих стихах библейские сюжеты («Исаак и Авраам», «Сретение»: «…Он шел по пространству, лишенному тверди,/ он слышал, что время утратило звук. /И образ младенца с сияньем вокруг/ пушистого темени смертной тропою/ душа Симеона несла пред собою,/ как некий светильник, в ту черную тьму,/ в которой дотоле еще никому/ дорогу себе озарять не случалось./ Светильник светил, и тропа расширялась.»). Однако, хорошо или плохо, поэт реже использует образы, связанные с античностью и историей древнего Рима. Можно спокойно утверждать о том, что творчество Иосифа Бродского, «перенасыщено» и богато Рождественскими образами. Особенно обильно поэт пишет на тему рождества, при этом насчитывается более двадцати «Рождественских стихотворений». «Впечатляющая пропорция» и пристальное, константное (постоянное) внимание Иосифа Бродского к теме: «Рождества» вызывает вполне обоснованный вопрос, который направшивается сам собой у читателя: «Почему это происходит?». Иосиф Бродский в интервью с Вайлем: «Рождество: точка отсчета. Беседа Иосифа Бродскоо с Петром Вайлем» дает разъяснения на этот «напросившийся», само собой разумеющийся вопрос: «… Прежде всего это праздник хронологический, связанный с определенной реальностью, с движение времени. В конце концов, что есть Рождество? День рождение Богочеловека. И человеку не менее естественно его справлять, как собственный… Чем замечательно Рождество? Тем, что здесь мы имеем дело с исчислением жизни — или, по крайне мере, существования — в сознании — индивидуума, одного определенного индивидуума…». Быть может, отсюда и наше уважение к хронологии событий, и с любовью выбранная формулировка литературно-поэтической композиции: «Все в Рождество немного волхвы»; все те, о которых говорится: «многие званные и многие избранные», включая определенного индивидуума, пролистают страницы сборника стихов И. Бродского, чтобы ярко прочувствовать атмосферу ощущения Рождественских и Новогодних праздников. Рождественские стихи Бродского, как нельзя лучше, соответствует данному выбору темы на Рождественский сюжет. Именно, Иосиф Бродский, как мне кажется, предлагает нам то, что может быть понятно и очень доступно жителям в Санкт-Петербурге и в Кронштадте,и в России, и в Прибалтике, и в Италии, и в Америке, то есть прислушаться к словам, разбросанным по рифмам и «мыслям поэта, высказанным вслух». Например, идея И. Бродского о том, что «в Рождество приятно смотреть на воду, и нигде это так не приятно, как в Венеции…». Мне хочется подчеркнуть, уж чего-чего, а воды и в Санкт-Петербурге и в Кронштадте, как в Венеции, тоже хватает! Хорошо известно, что Иосиф Бродский много бывал и жил в Италии: Рим («Римские элегии»), Флоренция («Декабрь во Флоренции»), Сицилия («Дедал в Сицилии»), Остров Прочида, Иския («Иския в октябре»). Конечно, Иосиф Бродский особенно дорожил и любил Венецию («Венецианские строфы (1)», “Венецианские строфы (2)»), а ведь нам известно, что Санкт-Петербург называют «Северной Венецией» и многие знаменитые итальянские архитекторы: Растрелли, Кваренги, Трезини, Росси строили Петербург. Италия, Венеция — это еще и любимая женщина, супруга, госпожа Мария Соццани, с которой Иосиф Бродский разделяет последние и самые лучшие годы своей жизни в США, когда «счастливые часов не наблюдают». Венецианские строфы (2):

«…Шлюпки, моторные лодки, баркасы, барки, как непарная обувь с ноги Творца, ревностно топчут шпили, пилястры, арки, выраженье лица. Все помножено на два, кроме судьбы, и кроме самой Н2О. Но, как всякое в мире «за», в меньшенстве оставляет ее и кровли праздная бирюза…»

Конечно, жизнь поэта изобилует событиями, которые оставляют неизгладимый след в его творчестве. Преследования, судебные заседания, даже годы ссылки Иосифа Бродского в Архангельскую глубинку должны рассматриваться, прежде всего, как констатации фактов, которые «закаляли» характер поэта, формировали «гениальность» Иосифа Бродского. Жестокая судьба поэта — это лишь «прожитый этап жизни», в котором слишком много страданий и одиночества, горечи «изгоя» и «жертвы» режима, но в этом кусочке жизни прослеживаются ценные, окрепнувшие ростки того, что Иосиф Бродский открывает для себя в прочитанном: «Время… «боготворит язык», а мир остался прежним». Поэт продолжает писать… Попытки властей заставить замолчать поэта бесполезны: Бродского не подкупить, не «погубить». В 1972 году Иосиф Бродский эмигрирует из СССР.

Следуют долгие годы эмиграции и взгляд на СССР извне. В 1987 году всемирно известному, но «забытому» и непризнанному в СССР, Иосифу Бродскому присуждается Нобелевская премия по литературе. Иосиф Бродский — это успешный профессор, переводчик, работающий в США. Поэт с огромной щедростью и плодотворно сотрудничает с американской прессой. Читателям за пределами СССР хорошо знакомы многичисленные эссе на английском языке и стихи на русском. В СССР поэт по прежнему остается «враждебным» и непринимаемым автором. Началом триумфального шествия поэзии И. Бродского в «строящемся Российском государстве» можно считать 1990 годы, когда происходит коллапс СССР ; а власть сменила гнев на милость — идет процесс демократизации российского общества, стремление к реформам и развитию государственности, а, следовательно, сборники стихов И. Бродского становятся доступными на полках библиотек и книжных магазинов.

Впервые в стенах Библиотеки г. Кронштадта Л. Н. Коста- Белобржецкая — поэтесса, преподаватель, член Дома Ученых РАН в Санкт-Петрбурге, прочитала стихи, которые посвящаются Иосифу Бродскому: «Их! Поэту Высокого слога!». Их! — это слова И. Бродского, их! — это книги И. Бродского:

«…Стихи! «Вы пишите ИХ?! Вы поэт?! То, что страшнее блохи, которую подковал Лесков для них, это полчища блох; ОХ! для тоталетарного режима. Иосиф Бродский дал правдивый ответ: «Я думаю, это от Бога!»** Добавь: «То страшнее для них. Что это Поэт! Поэт! Высокого слога!» (2015 г.)

Если рассмотреть потенциал поэзии Иосифа Бродского, то можно обнаружить, что в творчестве поэта нет навязывания абсолютно правильных или неправильных ярлыков: «что такое хорошо, и что такое плохо». Стихи И. Бродского — это симбиоз строф, каждая из которых это приглашение к размышлениям. Читатель представь себе то, что, «чиркнув спичкой», ты можешь, как оценить реально существующий «внешний, окружающий мир», так и размечтаться: «…привыкай к пустыне, милый,/ и к звезде,/ льющей свет с такою силой/ в ней везде…» («Колыбельная»). Читатель может попытаться определить свою собственную «точку отсчета»: каждый человек существует, определившись в качестве индивидуума в коллективе, в семье, в «пещере»: «Бегство в Египет (2)» Евангелие от Матфея (2:14): « Он (Иосиф) встал, взял Младенца и Матерь Его ночью, и пошел в Египет…»

«В пещере (какой ни на есть, а кров! Надежней суммы прямых углов!) в пещере им было тепло втроем; пахло соломою и тряпьем… …Мария молилась; костер гудел. Иосиф, насупясь, в огонь глядел. Младенец, будучи слишком мал чтоб делать что-то еще, дремал. …Звезда глядела через порог. Единственным среди них, кто мог знать, что взгляд ее означал, был младенец; но он молчал.» (1995 г.) *** «Представь, чиркнув спичкой, тот вечер в пещере, используй, чтоб холод почувствовать щели в полу, чтоб почувствовать голод — посуду, а что до пустыни, пустыня повсюду. Представь, чиркнув спичкой, то полночь в пещере, огонь, очертанья животных, вещей ли, и — складкам смешать дав лицо с полотенцем – Марию, Иосифа, сверток с Младенцем…» (1989 г.)

Иосиф Бродский описывает хорошо известное повествование о волхвах в стихотворение: «Рождественская звезда»: Евангелие от Матфея (2:9,11) «Они (волхвы), выслушавши царя, пошли. И се, звезда, которую видели они на востоке, шла перед ними, как наконец пришла и остановилась, где был Младенец… И вошедши в дом увидели Младенца с Мариею, Материю Его, и падши поклонились Ему и открывши сокровища свои, принесли Ему дары: золото, ладан и смирну…»

«В холодную пору, в местности, привычной скорей к жаре, чем к холоду, к плоской поверхности более, чем к горе, младенец родился в пещере, чтоб мир спасти; мело, как только в пустыне может зимой мести. Ему все казлось огромным; грудь матери, желтый пар из воловьих ноздрей, волхвы — Бальтазар, Каспар, Мельхиор их подарки, втащенные сюда. Он был всего лишь точкой. И точка была звезда.» (24 декабря 1987)

Иосиф Бродский блестяще передает атмосферу холодного, серого, туманного декабрьского дня (20.12.2015) с моросящим дождем – это самое темное время года, – согласуется со словами стихотворения: «Лагуна»:

« Рождество без снега шаров и ели у моря, стесненного картой в теле; створку моллюска пустив ко дну, пряча лицо, но спиной пленяя, Время выходит из волн, меняя стрелку на башне — ее одну…»

А хочется сказочного белоснежного Рождества, когда «Ночь. Шуршание снегопада./ Мостовую тихо скребет лопата…» (“Речь о пролитом молоке», 1967 г.)

Особое место в творчестве Иосифа Бродского занимает стихотворение: «Presepio» («Презепьо»). Поэт предусмотрительно сохраняет название: «Presepio” на итальянском языке. Только присмотревшись в сноске можно обнаружить перевод слова Presepio с итальянского, как «ясли». В России повсеместно Presepio переводится словом: «вертеп». Однако, как в итальянской, так и в русской культуре, этимология слово вертеп имеет явно негативное суммарное значение: сборище воров, логово грабителей. Всемирно известный писатель – Борис Пастернак в «Рождественской звезде» тоже пишет о младенце, который «спал, весь сияющий в яслях из дуба…»:

«…Светало. Рассвет, как пылинки золы, Последние звёзды сметал с небосвода. И только волхвов из несметного сброда Впустила Мария в отверстье скалы. Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба, Как месяца луч в углубленье дупла. Ему заменяли овчинную шубу Ослиные губы и ноздри вола. Стояли в тени, словно в сумраке хлева, Шептались, едва подбирая слова. Вдруг кто-то в потёмках, немного налево От яслей рукой отодвинул волхва, И тот оглянулся: с порога на Деву, Как гостья, смотрела звезда Рождества.»

Однако, вот оно – массовое, гортанное, крикливое и безобразное, базарное словечко, будто при этом злится и ругается «некультурная и плохо образованная толпа» в эпоху, когда правит НЭП двадцать первого века; вот оно убогое для могучего русского языка: «вертеп» вместо красочного, «как луч или сиянье младенца в яслях»; а некая Эсмиральда или Фелофтея, быть может, мадмуазель Куку, так называемый «аргумент», ехидно усмехаясь, слизиться от содержимого в вертепе. Как это все очень и очень далеко от истины, от волшебства презепьо – рождественских яслей, в которых расположились младенец, Мария, Иосиф, цари, и можно «шагнуть в другую галактику…».

Presepio* «Младенец, Мария, Иосиф, цари, скотина, верблюды, их поводыри, в овчине до пят пастухи-исполины – все стало набором игрушек из глины. В усыпанном блестками ватном снегу пылает костер. И потрогать фольгу звезды пальцем хочется; собственно, всеми пятью — как младенцу тога в Вифлееме. Тогда в Вифлееме все было крупней. Но глине прятно с фольгою над ней и ватой, разбросанной тут как попало, играть роль того, что из виду пропало. Теперь ты огромней, чем все они. Ты теперь с недоступной для них высоты – полночным прохожим в окошко конурки – из космоса смотришь на эти фигурки. Там жизнь продолжается, так как века одних уменьшают в объеме, пока другие растут — как случилось с тобою. Там бьются фигурки со снежной крупою, и самая меньшая пробует грудь. И тянет зажмуриться, либо — шагнуть в другую галактику, в гулкой пустыне которой светил — как песку в Палестине.» (Декабрь 1991 г.) *Presepio – ясельки, ясли

Иосиф Бродский вспоминает: «Первые рождственские стихи я написал, по-моему, в Комарово. Я жил на даче, не помню на чьей, кажется, академика Берга. И вот из польского журнальчика — по-моему, «Пшекруя» – вырезал себе картинку. Это было «Поклонение волхвов», не помню автора. Я приклеил ее над печкой и смотрел довольно часто по вечерам. Сгорела, между прочим, потом картинка эта, и печка сгорела, и сама дача. Но тогда я смотрел-смотрел и решил написать стихотворение с этим самым сюжетом, то есть началось все даже не с релиозных чувств, не с Пастернака или Элиота, а именно с картинки». Presepio, картинки, фигурки сценок поклонения волхвов и рождества Младенца Иисуса согласуются с Западной и Восточной Христианской традицией, которая зародилась во времена жизни Святого Франциска, так называемая «имитация фольклора» из сферы декоративного исскуства, успешный продукт народного умельца или оживший образ младенца-спасителя в руках чудака. В католической Италии популярность сценок Presepio весьма велика. Сказочная сценка рождества, театрализованное представление, желание чуда, победа добрых сил над злом, «света над тьмой» дошла до наших дней, как проявление упрямства итальянцев в желание проявить свои скромные творческие таланты, а стать традицией способствовало широкое разнообразие и доступность материала: глины, бумаги, железа, воска, пластилина. В Италии Презепьо очень популярно среди разных слоев общества (от севера до юга). Все эти попытки разыгрывания библейских образов, наверное, необходимы для того, чтобы напомнить о «великом событии Рождества»; то есть равняется проявлению почти всеобщего декоративного соучастия. В дополнение к строчкам Иосифа Бродского: «Младенец, Мария, Иосиф, Цари…», «…возникает фигура в платке, и Младенца, и Духа Святого ощущаешь в себе без стыда; смотришь в небо и видишь — звезда», «…волхвы – Бальтазар, Каспар, Мальхиор; их подарки, втащенные сюда…» гармонично вписался бы показ фото-слайдов картин-шедевров всемирно известных художников: Мурильо, Джотто, Джентиле из Фабриано, Сассетта, Тиссо, Рембранта, Рафаэля. Эту статью украшают некоторые иллюстрации. Читают рождественские стихи И. Бродского с одной только целью – подарить радость и надежду. Впервые, когда речь идет о рождественнских стиха И. Бродского, внимание читателей обращают на известного художника-сочинителя из Генуи (Италия) – Эмануэля Луццати, который стал иллюстратором книг Т. Конте (T. Conte): «il Presepio [San Francisco inventò il presepio]” и «Звезда царей-волхвов» («La stella dei re Magi”). Кроме того, красочные иллюстрации Э. Луццати и рождественские стихи И. Бродского оказывают сильный «психотерапевтический» эффект: «красота спасет мир», «свет сделает нас лучше».

Иосиф Бродский пишет: «Представь трех царей, караванов движенье/ к пещере; верней, трех лучей приближенье/ к звезде, скрип поклажи, бренчание ботал/ (Младенец покамест не заработал/ на колокол с эхом в сгустившейся сини). Представь, что Господь в Человеческом Сыне/ впервые Себя узнает на огромном/ впотьмах расстояньи: бездомный в бездомном.”

Суть «трех лучей к звезде — это приближение движение лучей не от звезды к чему мы привыкли: например, солнце, звезды, нимбы, при этом, лучи исходят от этих центров, как источников света, и вдруг, это движение наоборот. Парадоксальное видение поэта непарадоксально. Новый подход, новый взгляд на свечение. Иосиф Бродский передает идею о радиусе движения — свечение, которое расширяется от центра — это Младенец, Господь… Автору данной статьи, кажется, что это комплексное сияние, единое: то вверх, то вниз; то внутрь извне, то из сердца в мозг, то , потрясая до глубины души; это сочетание свечения от святого семейства к звезде, а значит, от младенца к звезде, и от звезды к Младенцу, к Святому Семейству, к человеку (индивидууму) под пристальным взглядом Творца («И это был взгляд Отца»), обращение Царя миров к человечеству.

Можно ли гармонично почуствовать себя средь царей, потому что «в Рождество все немного волхвы»? Потому что «И, взгляд подняв свой к небесам, ты вдруг почувствуешь, что сам — чистосердечный дар». Просто хочется «чуда», хочется верить, что «И чудо свершится. Зане чудеса/ к земле тяготея, хранят адреса,/ настолько добраться стремясь до конца,/ что даже в пустыне находят жильца./ А если ты дом покидаешь — включи/ звезду на прощанье в четыре свечи, / чтоб мир без вещей освещала она, / вослед тебе глядя, во все времена».

Л. Н. Коста-Белобржецкая, ЛИТО, Дом ученых, РАН в Санкт-Петербурге (Россия) Леслие Рахиль Коста, студентка Кафедры Русского языка, Факультета Иностранных языков и коммуникаций Государственного Генуэзского Университета, Генуя (Италия)