Книга: Любовь со второго взгляда

С Аллой Суриковой я познакомилась двадцать три года назад. Почти четверть века.

Я помню, как она появилась в моем доме — студентка Высших режиссерских курсов, голубоглазая брюнетка, и принесла мне в подарок большую яркую коробку спичек. У меня как раз кончились спички, и я собиралась идти к соседке. А тут — звонок в дверь, и Алла со спичками.

Мы обе были тогда бедные, талантливые и фанатично преданные своему делу. Мне превыше всего хотелось писать и печататься, а ей — ставить кино.

Книга — это дело, касающееся одного человека. Надо только иметь замысел, талант и бумагу, и желательно тишину. А снять кино — это много составляющих, поскольку кино — сплав творчества и производства. Там зависишь не только от замысла, но и от денег, и от множества людей, начальников-«винтик-чайников». И пока не попала в обойму, приходится продираться, как сквозь колючую проволоку. Однажды чиновник Госкино сказал мне фразу, которую я запомнила: «Пусть пробивается, оставляет мясо на заборе».

Именно в этот период мы познакомились с Аллой. Именно так она и начинала.

Алла жила в мосфильмовской гостинице, в маленькой комнатке, готовила себе на электрической плитке. К ней набивалось много народу, почему-то все устремлялись именно к ней. Она угощала всех пшенной кашей.

Если Аллу звали на день рождения, а подарить было нечего, она оглядывала свою комнату и реквизировала лучшее, что попадалось на глаза: картина, ваза, украинское полотенце с шитьем. Ничего не жаль. Когда ей самой исполнилась круглая дата, Алла позвонила и сказала:

— У меня легкий юбилей, но денег нет. Приноси все с собой.

Стол был завален едой и выпивкой — все принесли с собой. Я не помню более веселого юбилея. Может быть, основная причина — молодость, и все впереди. В молодости так легко быть счастливой.

Сейчас мы переместились в средний возраст. Сурикова — народная артистка, ее имя на слуху. Она добилась всего, чего хотела, но большого богатства я у нее не замечаю. Ей это не надо. Она вечно куда-то устремляется, с короткой стрижкой, в брюках, с мобильником, на машине. Полу-девочка, полу-мальчик. Ей все интересно.

Режиссер — профессия диктаторская. Алла научилась командовать. В голубых глазах появился твердый кристалл. Всех разводит по мизансценам. Ей все подчиняются. Но есть ситуации, которые нам не поддаются. И это нормально. Невозможно требовать ВСЕГО. Если Создатель где-то переложил, то в другом месте обязательно недовесит.

Мы получили квартиры в мосфильмовском доме. Мы — соседи. По вечерам вместе гуляем вокруг искусственного пруда и поверяем друг другу свои замыслы. Проверяем на слух. В сущности, работаем. Мне нужен человек, который бы СЛЫШАЛ. А ей нужен человек, который бы ПОНЯЛ. Вот мы ходим, слушаем и понимаем, и заодно совершаем вечерний моцион.

Главные враги человека — лень, страх и аппетит. Алла победила всех троих. Она никого не боится, и ей ничего не трудно. То, на что у меня уходит год, Алла решает за полтора часа.

Однажды я проснулась ночью оттого, что выла чья-то машина. Заклинило сигнализацию. Я не могла заснуть и проклинала владельца машины.

Вечером на прогулке я спросила:

— Алла, это случайно не твоя машина?

Она легко могла отказаться. Это ведь не проверишь. Да никто и не собирался проверять. Но она помолчала, а потом мрачно сказала:

Порядочность — редкий гость среди талантливых людей. Таланты думают, что им все позволено. Алла Сурикова — глубоко порядочный человек. Она никогда не врет. Ложь в ней просто не умещается. У нее развито чувство ответственности. Я могу ей доверить себя и свою собаку.

Творчество — это самовыражение. Человек выражает себя. И то, что есть АЛЛА — суть ее личности, — проступает на пленке. Отсюда и успех.

Алла снимает «Человека с бульвара Капуцинов».

Мы идем в магазин. Вдруг в окне Алла видит тетку, которая ткет на маленьком ткацком станке. Алла подтянулась на руках, заглянула в окно, запомнила все и сразу. Отсюда родилась сцена с простыней-экраном. Алла посадила свою героиню за такой же станок, и она из своих волос соткала новую простыню. А большую бочку, в которой героиня совершает омовение, Алла увидела во дворе овощного магазина.

О чем это говорит? Алла ни на минуту не отключается от своего фильма. В противном случае она не увидела бы ни этого станка, ни этой бочки, просто не обратила бы внимания. Именно таким вот постоянным подключением отличается талант от ремесла. Ремесло — имеет рабочий день, а талант — понятие круглосуточное. Равно как и дружба.

Мы несколько раз хотели сделать совместное кино. Но каждый раз что-то мешало.

Однажды мы придумали общую историю и поехали под Ленинград (тогда это был Ленинград) на семинар молодых кинематографистов.

Я помню вечер, треск костра, таинственные лица, запах шашлыков, предчувствие романа. И в этот момент Алла строго произнесла:

— Завтра с утра садишься за стол, и чтобы через восемь дней сценарий был готов. Иначе мы вылетаем из плана.

Ночью я проснулась от приступа аппендицита. Утром сказала:

— Алла! Я могу написать первый вариант за восемь дней, но потом я умру и делать поправки будет некому.

Она серьезно подумала, глядя в окно, и сказала:

— Поедем в больницу. Сценарий подождет.

Мы отправились в Ленинград. Меня оставили в больнице. Я знала, что все обойдется, но жалко было менять обстановку праздника на больничную. Я притихла. Алла стала меня утешать. Она рассказывала про свое детство, про семейные праздники, на которых первый тост звучал так: «А на черта нам чужие!»… Алла доставала из своей души самые теплые воспоминания, чтобы согреть меня. Я потом написала рассказ с таким названием.

Меня скоро выпустили из больницы. Обошлось без операции. Но сценария я так и не написала. Значит, это было не надо. Зачем испытывать дружбу?

Мы дружим уже 23 года. Дружим честно. Я всегда рада ее успехам, а она моим. Мы почти не ссоримся. Когда возникает повод — а без этого не бывает, — я перемалчиваю. И прощаю. А она прощает меня. Мы идем по жизни, взявшись за руки, и помогаем друг другу фактом своего существования.

И вот сейчас передо мной — Аллина книга.

Читать эту книгу приятно, легко, интересно…

Читая, я поймала себя на том, что все время улыбаюсь.

Творчество и личность — это не одно и то же… Жизнь — это одно. Творчество — совсем другое. Оно ведь происходит на уровне подсознания. И зачастую творца лучше не знать лично…

Но Алла Сурикова — тот редкий и даже уникальный случай, когда человек похож на свое творчество. У нее одно перетекает в другое.

И в жизни ей свойственны ирония, самоирония, мягкость и то очарование, которыми наполнены ее фильмы и ее книга…

МОЯ ПЕРВАЯ ЖИЗНЬ

У некоторых людей их внутренний голос и судьба находятся в тесном дружеском контакте… И если судьба кладет на дороге кошелек с деньгами, внутренний голос не говорит: плюнь и перейди на другую сторону.

Мне судьба неоднократно предлагала взвешенную, семейно-определенную, научно-кандидатскую жизнь: немножко «суффиксы» — немножко «кухня». А внутренний голос посылал на разные глаголы. Поэтому у меня практически не было любви с Первого взгляда. Всю свою первую жизнь я честно старалась любить все, чем занималась. И все же это было Старание, а не Любовь.

Любовь пришла со Второго…

«…Волшебный луч, в кромешной тьме! Спасибо тебе, спасибо тебе, спасибо…» — поет Диана Литтл в картине «Человек с бульвара Капуцинов».

Я тоже пою ему свое «спасибо».

Я родилась 6 ноября в полдень.

Родители назвали меня Аллой в честь маминой подруги, летчицы.

Летчицей я не стала, но профессию выбрала не менее опасную.

По данным «Курьера Юнеско», по степени риска профессия режиссера на втором месте после летчика-испытателя.

По гороскопу я Скорпион в расцвете. Говорят, это знак волевого, сильного человека, склонного, однако, к самоедству. Соответствую ли я этим качествам, судить не мне. Со стороны виднее. Однако пожевать себя люблю…

Фамильный герб

Мы жили в Киеве. Атмосфера в семье была добрая и смешливая: музыка, песни, анекдоты… Много шуток и смеха. Улыбка была украшением фамильного герба…

Нет, конечно, бывали и ссоры, и конфликты. Да и как было их избежать, если в небольшой трехкомнатной квартире — я с мамой и папой, бабушка и дедушка с папиной сестрой и ее дочкой Лилей, а еще бабушкина сестра с сыном, невесткой и их ребенком… Но мне тогда казалось, что так и должно быть, всем нелегко — это ведь были послевоенные годы. Моя соученица по первому классу Нина Гаврилова жила с бабушкой в чулане восьмикомнатной коммунальной квартиры. Часами, сменяя друг друга, мы выстаивали в очередях за маслом, за сахаром, за мукой. «Муку дают!!» — и с шести утра кто-то из семьи уже «танцевал» в подворотне у магазина. В то время как полки этого магазина были забиты крабами и икрой. От сквозняков в той самой подворотне я заболела плевритом, и меня пичкали икрой с утра до вечера. Эта черная паюсная икра казалась мне тогда очень противной…

Эпицентром нашего семейного мира была бабушка — подпольная кличка «Карл Маркс» (так ее прозвали за большую, умную, светлую голову). В те времена Карл Маркс еще пользовался авторитетом. Но бабушкиным главным «капиталом» были бесконечная доброта и гениальные картофельные драники.

Однажды бабушка серьезно заболела. Заслуженный доктор Примак вынес свой вердикт: «Пятьдесят граммов черного хлеба и чего-нибудь смешного». Мы все очень любили нашего «Карла Маркса» и бросились ее лечить. Собирали для нее анекдоты, пели: «Гоц-тоц-первертоц — бабушка здорова, гоц-тоц-первертоц — кушает компот…» Развлекали бабушку как могли. И она выздоровела. С тех самых пор я твердо уверовала: смешное лечит. И объединяет.

Люди, смеющиеся над одним и тем же, ощущают свою общность. Мир уцелел, потому что смеялся.

В четвертом классе меня приняли в пионеры, и я задыхалась от всеобщего пионерского счастья. В украинской детской газете «Зipкa» даже напечатали мои стихи:

Может, в колхоз агрономом пойти,

Рожь и пшеницу растить?!

Может, в мазуте мне счастье найти,

Трактор по полю водить?!

Правда, это не мешало мне петь «хулиганские» песенки, которые завозили в наш дом мои родственники, замечательные одесские актеры Яков Заславский и Леонид Ясиновский, про то, «шо вся Одесса-мама переполнета з ворами». Эти песенки я напела коллегам по четвертому классу, они напели своим родителям, родители напели директору школы, директор, в свою очередь, напел моим родителям — круг замкнулся. Меня решили исключить из школы. Что пели в ответ мои родители, я только могла догадываться… Но они меня отстояли.

Да, мне с родителями сильно повезло.

«Суёвый тьюд»

В детстве, когда я ревела от боли или обиды, папа показывал мне на белой стене театр теней. И главной тенью в его спектаклях был Чарли Чаплин. Я тогда думала, что Чаплин — это просто папина тень. У него здорово получалось! Боль проходила.

Мое детство — это большой диван и много родственников. Если все собирались вместе, кто-нибудь обязательно садился за рояль, и — возникало волшебное…

Мама работала врачом, а папа — инженером. Мамин брат тоже был врачом и одновременно прекрасным художником, а папины — артистами, причем заслуженными и народными. Не говоря уже о братьях моей бабушки — музыкант, артист, художник кино.

Однажды, когда мне было шестнадцать, этот художник отвел меня к своему соседу, известному кинорежиссеру.

«Девочка моя, ежисуя (режиссура), — сосед активно не выговаривал буквы «р» и «л», и от этого слова приобретали второе и даже третье слышанье, — это вам не наяды с помадой, это суёвый тьюд ». Дальше он подробнейшим образом, закинув ногу на ногу, вещал о том, что женщинам этот «тьюд» не подвластен. Надо забыть о личной жизни, о детях, о семье.

Он сделал свое «суёвое» дело. Лет десять я не помышляла о кино.

Его величество — Артист

Мои родители всегда были очень артистичны. Они замечательно танцевали, пели… Они всегда старались идти по солнечной стороне жизни… Папа играл на расческе, а мама смеялась так заразительно, что расплывался в улыбке даже наш кот Кузя.

За мамой ухаживали многие мужчины. Помню, был даже один генерал. А папа все время шутил. Он и сейчас шутит — в свои восемьдесят пять лет. После войны он привез с собой фотографию. На ней вежливо улыбалась худенькая немецкая фрау. Снизу надпись: «Meinem lieben Victor» («Моему дорогому победителю»). Каким же надо было быть интеллигентным и обходительным, чтоб вызвать чувства добрые у насмерть перепуганной немки в разрушенном Берлине…

Папа больше 30 лет проработал на Киевском телецентре, а до этого преподавал в Институте киноинженеров. Водил меня смотреть фильмы. Помню стереофильм «Машина “22–12”», где Жаров пел:

Еду-еду-еду я по свету

У прохожих на виду.

Если я машиной не доеду,

Значит, я пешком дойду…

То была первая ниточка, которая связала меня с кино.

Все близкие мне люди преклонялись перед его величеством Артистом. Когда Одесский театр приезжал в Киев на гастроли, я не пропускала ни одного спектакля. «Ревизора», в котором мой дядя Яков Осипович Заславский играл Осипа, и «Интервенцию», где у него была знаменитая роль Фильки-анархиста, я выучила назубок. Помню дядю у нас в доме. Лица родных светились обожанием. Рюмки наливались так полно, что обязательно переливались через край. А у Заславского на этот случай был припасен обычай: он обмакивал руку в разлитую водку и хлопал себя по шее и по затылку — на счастье. Одесские воры за роль Фильки подарили ему именные часы. А на его похоронах за гробом шла вся Одесса.

Шо? Крылышки!

Ну конечно же в детстве я хотела поступать только в театральный! Я хотела стать артисткой! В школе я играла и ставила что-то из жизни черных в Америке под названием «Белый ангел». Мальчик, в которого я была слегка влюблена, после сыгранного спектакля стал носить мой портфель. Из чего я сделала вывод, что театральная карьера практически у меня в кармане.

Выучив басню С. Михалкова «Рубль и Доллар» и монолог Липочки из пьесы А. Островского «Свои люди — сочтемся», предстала перед профессором Голубинским, который преподавал в театральном училище. Он согласился меня послушать. Мне казалось — читала я с такой самоотверженностью, что не похвалить меня и не напророчить мне блестящую актерскую карьеру было невозможно. Однако Голубинский глухо откашлялся и глядя куда-то в сторону спросил:

— Алла, что вы все «шокаете» и «гэкаете»?

Он, может, сам того не сознавая, ударил по моему желанию стать артисткой с такой оглушительной силой, что оно (желание) закувыркалось, покатилось в канаву и стихло… Но… зато я начала активно следить за речью. Настолько активно, что стала поправлять учителей.

Однажды учитель русского языка на уроке сказал: людЯм — с ударением на втором слоге. Я тихо поправила: лЮдям. Он посмотрел на меня долгим и пронизывающим взглядом и твердо пообещал: «Ну, я тебе, Аллочка, крылышки-то обрежу!» И обрезал. Я шла на медаль. Медаль мне «обрезали». Потом мне еще не раз «обрезали крылышки»…

Влюбляться начала рано… Недавно услышала от Евгения Семеновича Матвеева: «Если я не буду влюблен, я эту влюбленность выдумаю — иначе жить не смогу…» Первый раз влюбилась в шесть лет — в мальчика Витю. У него папа работал в тюрьме каким-то начальником. Но когда Витя меня поцеловал — мне это совсем не понравилось, и я его тут же разлюбила. Серьезная влюбленность, с ревностью, стихами, сердцем, выпрыгивающим при встрече, пришла в восьмом классе и терзала до окончания школы… Его звали Олег. Он был мастером спорта по гимнастике и лидером. Он казался Самым-Самым… В него были влюблены все наши девочки. А он со всеми был одинаково приветлив и недоступен. Вокруг меня всегда крутилось много мальчишек… Но они мне были неинтересны. Я с детства не любила доступных мужчин… Увы, после школы идеал рухнул, рассыпался… Появились новые знакомства. И когда Олег вдруг сам захотел со мной «дружить», я уже была далеко…

После школы (я провалилась на вступительных экзаменах в Институт легкой промышленности) пошла работать на авиазавод слесарем-сборщиком. На этом же заводе работала врачом моя мама. Я была счастлива заводским братством, нашей молодежной бригадой, какими-то комсомольскими поручениями. И может быть, там бы и осталась навеки, если бы…

…Был у нас в бригаде один горбун. Он «стучал». Как-то я сболтнула про что-то плюс электрификация всей страны. Я была человеком общительным и по молодости лет — искренним борцом за справедливость. Он донес на меня. С завода пришлось уйти. Но самое обидное, что и моей маме тоже. Хотя ее, прекрасного глазного врача, все обожали.